— Не помню!
Влад чуть заметно улыбается: вот оно. Сквозь безмысленный тон прорывается едва заметный, еще слабый рык. Мальчишка сам замирает, недоверчиво, по-птичьи, склонив голову, прислушиваясь к себе.
— Знаешь, что теперь будет? — тихо спрашивает Влад. — Тебя забудут. Замнут это дело, выкинут из головы, а тебя зашвырнут куда-то догнивать в детский дом… Ты ведь не хочешь так пропасть, да?
— Меня уже нет, — не по-детски серьезно отвечает мальчишка. — Меня убивали много раз, и вы не представляете, что было в Аду. Никто из вас не представляет…
Улавливая болезненную дрожь его голоса и плеч, Влад незаметно для себя разворачивает какое-то заклинание, двигает пальцами, словно сплетая кошачью колыбель — это действует, отчаянный надрыв из голоса мальчика медленно пропадает, он замолкает растерянно.
— Влад, — настойчиво поправляет Войцек. — Никаких «вы», ладно? Я не настолько стар.
Он улыбается сам, пытаясь понять разницу между ними. Лет десять уж точно — парнишка выглядит на двенадцать от силы, но Владу по взгляду кажется, что он на пару годов старше. Что он старше его самого. Он не улыбается в ответ, так что Войцек чувствует, как на лице его застывает нелепая гримаса.
— Я хочу помочь, — убедительно говорит он. — Я не знаю, что с тобой было и, если честно, слишком не хочу узнавать, но теперь все закончилось. Ты здесь под защитой Инквизиции… А я всегда за то, чтобы наказывать таких ублюдков… вроде того, кто кинул тебя в Ад. Я найду его, если ты поможешь. Если ты хочешь мести, через пару дней я принесу тебе его голову.
Ему кажется, что в глазах мальчишки зажигается интерес. Всего на мгновение.
— Я ничего не помню, — ровно чеканит он.
***
— Ты ебанулся, Войцек, — говорит Вацлав. — На кой-тебе он?
— Не ругайся при ребенке, — ворчит Влад.
Мальчишка сидит на крае стула, нервно вертит в руках короткий нож. За этими быстрыми движениями тихо следит Войцек — есть в них что-то жуткое. Странная сосредоточенность и взгляд, устремленный прямо на режущую кромку лезвия, пугают. Влад слишком явно представляет, как оно вскрывает тонкие синие вены.
— Чай хочешь? — спрашивает он.
Перед мальчишкой уже стоит, дымясь, большая черная кружка, испещренная белыми ругательствами на английском языке — наверное, он не знает английского, соображает Влад немедленно, следя за прозрачным взглядом мальчика. Или просто так же безразлично относится ко всему, что его окружает, как и всегда.
— Ну-ка, дай мне… — тихо бормочет Влад, пытаясь вытащить из тонких пальцев нож.
Он падает на кафельный кухонный пол со звоном.
— Не трогай!.. — взвывает мальчишка, шарахнувшись, едва не падая со стула, со скрипом тонких ножек проехавшегося назад на пару метров. Влад знает, что из-за шалящего сердца и букета сложнопроизносимых его заболеваний, его пальцы ледяные даже в тридцатиградусную жару, но впервые в жизни видит широко распахнутые серо-голубые глаза, побледневшее худое лицо, лишенное всякой детскости этим отчаянным страхом.
Вац молчаливо прожигает его взглядом, когда Влад медленно отступает назад, все еще глядя на свою руку, чуть трясущуюся перед глазами. Мальчик, вжавшись в спинку стула, замирает. Подбирается, словно ожидает удара — и, наверное, смиряется с ним, уже готов рухнуть на пол, подавиться кровью…
— Прости, — хрипло говорит Влад. — Не буду.
***
Он возвращается ночью, тихо прикрывает за собой дверь, тщательно возится со сложным замком, подкрепленным парой сложных заклинаний, и только лишь потом сползает на пол с глухим отчаянным стоном. Из глаз почти текут слезы, горло пережимает намертво — ни вздохнуть, ни сказать что-то в пустоту, ничего… Ножевая, неглубокая, нелепая какая-то, рана на животе кровоточит, пальцы скользят, никак не желая складываться в нужные жесты.
По глазам бьет свет, перед ним призраком шатается мальчишка, выглянувший на шум. Влад видит его обеспокоенный взгляд и незаметно заталкивает почти вытащенную пачку сигарет обратно в карман.
— Влад? — Кажется, это первый раз, когда он зовет его по имени. Войцек пытается закрыться рукой, забывая, что та вся в крови. — Кровь… Тебе… больно?
Он сам неловко замолкает, осознавая, наверное, как странно и нелепо это звучит.
— Нет, — улыбаясь, врет Влад и удивляется, как это легко получается. — Нет…
***
Оформление всех этих бесконечных бумажек, втрое осложненное тем, что у мальчика просто нет ни имени, ни прошлого, выводит Влада из себя и заставляет срываться на всех, пока он не видит. Пока не слышит этот несчастный ребенок, вздрагивающий от каждого вскрика, от шума чего-то упавшего у соседей, от выстрела в телевизоре, можно. Орать, взмахивать огненным заклинанием перед лицом Стшельбицкого и прикладывать подозреваемого мордой об сейф.
На полпути к офису Инквизиции дорогу им преграждает невысокая дамочка, которую тащит на себе косматая черная собака, масштабы которой не вписываются ни в какие понятия об обычных брехливых дворняжках. Но стоит этому заросшему кудлатой шерстью чудовищу обратить внимание на них, Влад вдруг замечает, как что-то опять меняется, как вновь искажается страхом лицо.
