Иногда Каре всерьез кажется, что чем дольше и усерднее она разбирает накопившиеся на рабочем столе бумаги, тем больше их становится. Они увеличиваются с помощью какой-то неведомой и страшной магии, плодятся там, шурша страничками. Никогда бы она не подумала, что Сатане приходится иметь дело с таким бешеным количеством бумажной волокиты, хотя сама-то сдавала в свое время Люциферу кипы отчетов. Бесконечные цифры, подписи-печати-сигилы, испещренные разными почерками листы… Кара убито вздыхает, откидывается на спинку тяжелого кресла с мощными подлокотниками, в голове гудит напряженно, точно рой озлобленных пчел; Вельзевул сочувственно и тонко улыбается, перебирает документы, точно карты тасует. Кара слепо ведет рукой по разложенным перед ней в неаккуратные стопочки бумагам, пока не натыкается на одну, крайне непохожую на другие.
Бумага не из Преисподней, недостаточно толстая, чернила — кажется, тоже, таких ярких здесь не делают. Но самое странное — почерк, корявый, очень детский, заставляющий Кару приподняться и податься за листочком вперед. После однообразных отчетностей с нижних кругов все кажется неплохим способом отвлечься, поэтому она уверенно вцепляется в лист.
«Дорогой Сатана, — читает Кара, чувствуя, как на лице ее маской застывает растерянно-изумленное выражение, — в этом году я старался вести себя очень хорошо, чтобы получить подарки…»
— Вель, это шутка такая? — громко спрашивает она у Вельзевула, размахивая листом, как белым флагом.
Ее ближайший советник почти паникует, кажется, хотя и видит прекрасно, что Кара хохочет в голос, отвлеченная этой забавной запиской.
— Если знаешь, у людей скоро Рождество, — издалека заходит он. — Они все еще его отмечают, хотя оно давно утратило связь с Христом, мне кажется. И у них принято писать письма Санте, это такой… мифический персонаж, которого они придумали, чтобы… чудеса, так сказать…
— Мне две тысячи лет, я знаю, кто такой Санта, — нетерпеливо перебивает Кара. — Почему это лежит на моем столе, хотя я не особо смахиваю на добренького волшебника из сказки, а?
— Некоторые дети не особо правильно пишут слова. А еще есть такая болезнь, дислексия, кажется, — послушно объясняет Вельзевул. — А Санта и Сатана несколько похоже звучит… Но нам все доставляют, куда еще девать конверты?
Кара ухмыляется весело, рассматривая кривые буквы, старательно выведенные детской рукой. У нее — не у нее, конечно, у Санты — просят радиоуправляемый вертолетик, скромненько вворачивая в конце: «Или щенка, если мои родители будут не против». Внизу пририсована совершенно нереалистичная елочка из трех треугольников. Какая… прелесть.
— И часто такие письма приходят?.. — Кара задумчиво постукивает по столу пальцами.
— Обычно лично до Сатаны они не доходят, их отсекают еще на почте… Но случаются досадные исключения.
Вельзевул внимательно наблюдает за Карой, точно ждет, что она что-то скажет. Укорит, что его подручные плохо делают свою работу и засоряют ее стол лишним? Кара и сама понимает прекрасно, сколько бумаг кочует по Аду в конце года; да и от письма ей неожиданно приятно, хоть умом она и понимает, что писалось оно вовсе не для нее.
— Денница, я даже не люблю детей, — бросает Кара почти сердито, обращаясь к бумажке.
Слыша это, Вельзевул тихо и вежливо улыбается. Вельзевул счастливый отец, вспоминает Кара, хотя это не так-то просто забыть: неделю назад она зашла в гости и его детеныш, Ишибел, висла на ней и пыталась стащить с шеи Кары амулет, неожиданно ловко справляясь для двухгодовалого демоненка.
Письмо от неизвестного мальчишки отвлекает Кару надолго. Она мало что знает о человеческом празднике, почти все — понаслышке или из глупых рождественских комедий, которые они иногда смотрят с Ишимкой, выбираясь в мир людей. Задумчиво насвистывая прилипчивый мотивчик из одного из таких фильмов, Кара наливает себе немного виски, когда заканчивает с работой, и Вель исчезает из кабинета и не может коситься на нее укоризненно.
Кто лучше поможет с человеческим праздником, чем человек? Именно поэтому Кара проводит кончиками пальцев по амулету связи и терпеливо ждет, пока ей ответят. Сидеть, в такт мыслям раскачивая рюмкой, приходится прилично долго. Наконец вызов принимают, когда она готова отчаяться и вовсе забыть об этой идиотской идее…
— Привет, Кара, — бодро гремит голос Влада внутри головы; магия связи — это всегда демо-версия раздвоения личности.
Вместе с Владом в ее разрозненные мысли врывается шум улицы, людей, машин — живое дыхание зимнего Петербурга.
— На дежурстве, не отвлекаю?
