Комментарий к о человеческих праздниках и кактусах
постбуря, спойлеры
По тихому ковырянию ключей в замке можно запросто угадывать, насколько ты заебался на работе, — тут никаких контрактов не нужно, но и серебристые нити музыкально подрагивают, окатывая меня хронической усталостью и колкими искорками радости от возвращения домой. Ты влетаешь в коридор, едва не врезаясь в меня, чертыхаешься. Тело инквизитора, натренированное годами, идеально выученное, реагирует сразу же: под ухом у меня опасно дрожит остро отточенный нож. Моргаешь смущенно, узнавая и убирая оружие, стискиваешь узкую лямку сумки на плече.
— Ты не в черном, — выдаешь первым делом да так и замолкаешь.
Рубашка и впрямь непривычно белая, чистая, праздничная, вроде как, — это мне Ишим насоветовала, погладила, сказала, что нужно выглядеть приличным человеком. Слава Деннице, не нацепила жуткую удавку галстука, а то меня точно прирезали бы в собственной прихожей. И без того чувствую себя последним идиотом…
— Не узнал, что ли? — усмехаюсь, кивая на нож, бабочку-балисонг, еще порхающую в руках.
— Темно, узнаешь тут… А что это? — настороженно на меня смотришь, отступаешь к двери, пока спиной в нее не вжимаешься. — Ты совсем с ума сошел? — уточняешь почти несчастно, нервно вцарапываясь ногтями в мягкую кожаную обивку, сам того не замечая, — что ж ты делаешь, инквизиторство, только ремонта нам не хватало…
— Это цветы, — спокойно разъясняю, стараясь подбирать слова красиво и цензурно, — видит Денница, я действительно пытаюсь. — Я подумал, букет алых роз ты совсем не оценишь, поэтому выбрал нечто более… скромное и подходящее тебе по стилю.
— Кактус? — неиронично уточняешь. — Да ты романтик, Войцек.
Ты внимательно рассматриваешь эту колючую херню с красным цветочком и при белом керамическом горшке в моих руках. Кажется, если прислушаться к шебуршанию контракта, можно уловить смутное, тщательно подавляемое желание этим кактусом мне по ебалу засветить.
Где-то в глубине души поскребывается паника: все же хуевая была идея… Эта неловкость прекрасно чувствуется: все — очень не наше, будто мы решили примерить чужие роли и маски — маски самых обычных, заурядных людей…
— У тебя же день рождения, инквизиторство, — мягко выговариваю, внимательно, серьезно. — Надо отпраздновать, а то что как нелюди…
— Он не настоящий, — сквозь зубы бормочешь, упрямо сверкая глазищами. — Дата не та, ты ведь знаешь, я наугад выбирал, чтобы в документы что-нибудь записать. Два года не праздновали, зачем…
— Два года война была, теперь нет, правда?
В прошлом году мы в этот день были на Девятом среди битвы, копоти и крови — алой и черной, слившейся в единую бурую жижу и стекающей по улицам, по разбитым площадям. Я просто не вспомнил тогда о празднике, не в состоянии был о нем думать: где там мир людей и его зимнее солнцестояние, когда мы пытались взломать защиту круга и переписать его на Кару…
— Ладно, ладно, я сдаюсь, спасибо за кактус… — Ты неожиданно виновато выговариваешь. Оглядываешься, принюхиваясь к теплому запаху с кухни: — Только не говори, что еще и торт испек, — слышится обреченным стоном. — Нет, вообще ничего не говори!
— Не умею, — честно заявляю.
Вообще-то меня обещали научить, но хвастаться лучше не стоит, у тебя вид такой грозно-несчастный и усталый, что не охота рисковать. Кактусом получать, наверное, больно; лучше бы и правда розы тащил. Неловкость не отпускает, но расшаркиваний уже достаточно; ты знаешь: если мне что втемяшится в голову, легче просто смириться. Я наношу добро и причиняю радость, инквизиторство, расслабься и получай удовольствие.
— Ишимка испекла торт, — говорю аккуратно, увлекая тебя на кухню. — У нее золотые руки, очень вкусно, даже без шоколада, я ж знаю, ты не любишь. А еще есть печенье, ну это классика, она его на любой праздник делает…
Стаскиваю куртку с плеч, небрежно смахиваю ее на рогатую вешалку. Раскаленная кожа пахнет табаком и кофе. Ты хмуро поправляешь растрепанный куцый хвостик; вот ведь чучело, думаю я устало-счастливо, хоть бы в свой день рождения причесался нормально. Ты, кажется, и не смотрел с утра на дату, когда на работу собирался: что нормальному человеку двадцать первое декабря, то инквизитору время писать годовые отчеты — и ничего больше.
Сам я никогда не праздновал, ни смерти дату, ни рождения, ничего другого; давно уже отвык от человеческих традиций, а в Аду таких просто не было. Но тут дернуло что-то, случайный взгляд на висящий на стене календарик с кошаками, пока тебя в Петербурге носило с отчетностью. Один несчастный вечер, в который можно забыть о работе, забыть обо всем, инквизиторство, разве это так много?..
