Ишим — только этого и ждала — выпархивает из кухни миленькой бабочкой, щебечет поздравления, кружит вокруг, взбивая пышную юбку, специально по случаю надетую. Торт такой же, как и она: воздушный, сладкий до невозможности, без свечей, правда, тут мы решили немного отойти от традиций. Кара — тоже здесь, куда без нее — украдкой разливает виски, пододвигает мне рюмку, пока Ишимка занимается чаем. Они предлагали устроить праздник в замке гвардейском — нашим только дай повеселиться, напиться, удариться в танцы, — но я настоял на своем. Я вообще вцепился в этот день всеми когтями и клыками, желая выставить напоказ нашу человечность.
— Вкусно, спасибо, — вежливо говоришь, немного на автомате, но все равно совершенно искренне.
Ишим смеется, протягивает еще кусок — кусище — своего торта на тарелочке, умиленно улыбается, и у меня ненадолго екает что-то в мертвом сломанном сердце: все до того хорошо, что похоже на сон, на ебанутую параллельную реальность, в которую дали заглянуть одним глазком, — мир, в котором нет ни войн, ни ненависти, в котором вообще ничего нет, пусто… А ты растерянно смотришь: не веришь, что все это для тебя соорудили, а чего тут, казалось бы, маленькая кухня на задворках Ада, накрытый стол, четыре чашки… Мы по-простому, господин инквизитор, чем богаты… Ты, так же, как и я, глубоко вдыхаешь, ловя запах свежего печенья и чая, пряного на вкус. Ты чувствуешь, что оказался дома, и потому на лице медленно проявляется улыбка; за этим по-настоящему приятно наблюдать.
— Войцек, да отомри ты, поставь свой кактус куда-нибудь, — смеешься расслабленно. — На подоконник вон. Смотри, как красиво. Только поливай сам, а то я забуду… Его вообще надо поливать?..
— У меня тут когда-то был такой, — встревает Кара, придирчиво рассматривая колючее растение. — Ройс дарил…
Ишим замирает с изящным маленьким чайничком в руках, едва не проливая; ненадолго устанавливается тишина. Не время и не место вспоминать погибших; я почему-то думаю, что позвал бы и Ройса сюда, и непутевого демоненка Дира — они тоже были нашей семьей, и невыносимо осознавать, что, повернись судьба чуточку иначе и благосклоннее, сидели бы здесь тоже, смеялись и делили шикарный Ишимкин торт.
— Не надо о грустном, — предлагает Ишим, ласково улыбаясь. — Давайте о чем-нибудь хорошем… Влад, а когда у тебя день рождения? Почему мы не праздновали?
— В июле, шестого, — отвечаю быстро и как будто бы неразборчиво. — Считай, что и сегодня тоже.
Контракт же — попробуй отдели одно от другого. А мертвым дни рождения праздновать — моветон, я раньше и не пытался, не чувствовал себя живым, теперь вот — пробивается что-то упрямыми солнечными зайчиками в темень неживой души. Привык, одомашнился, не спорю с ними. И необычно приятно и интересно сидеть маленькой тесной компанией, вспоминать павших товарищей, травить охуительные истории и улыбаться — просто так, потому что можно.
Я боялся обыденности и обычности, наверное, всю свою жизнь; никому ведь не хочется, чтобы все стало чередой одинаковых дней, текущих единой серой вереницей; пока ты сражаешься с кем-то, пока ненавидишь Бога всей душой, ничего не будет одинаковым, предсказуемым… Я боялся просто жить, а не ненавидеть. Теперь, глядя на тебя, на Кару с Ишимкой, на накрытый стол, на кактус с красным цветком на подоконнике, я, возможно, готов пересмотреть убеждения.
Что ж, наша жизнь никогда не станет скучной и обычной, хотя бы потому, что в голову мне рано или поздно заскочат безумные мысли, вроде этой, и тогда держись, инквизиторство…
Все быстро забывается, теряется за беседой и за едой; я киваю Ишим, признавая ее безоговорочное мастерство. Пока все говорят о чем-то и ни о чем, мы с Карой делим бутылку виски на двоих. Может быть, я пьян — совершенно пьян. Да, вполне возможно. От твоего страшно строгого взгляда тянет расхохотаться. Я не прерываю историй, мельком улыбаюсь; от тебя веет мраком по контракту — тоже пьян — вечером, радостью, праздником, — тоже оставил где-то позади цепкий самоконтроль. Какая разница, кто мы, когда у нас есть один дом; за этим столом сидят Падшая, демоница, Смерть и один полубезумный мертвый маг — это уже звучит как начало херового анекдота. Вся наша жизнь так звучит…
Кара в подарок передает небрежно припрятанную за холодильником саблю — дорогую, идеально сбалансированную, с начертанными на рукояти рунами, гравировкой по ножнам и пером с обратной заточкой. На пробу взмахивая ей, ты едва не срубаешь ножку стола. Ишимка смеется, оказываясь у Кары на коленях, изображая искренний испуг из-за мелькнувшей перед носом стали. Улыбка Кары, наблюдающей за тобой, немного усталая. Ей две тысячи лет, вспоминаю я, мы все для нее глупенькие дети. Иногда она так и говорит.
Время ползет к вечеру, ненастоящее солнце заваливается за горизонт, и Кара с Ишим нехотя уходят домой, в колючий замок из черного обсидиана. Ты устало сгребаешь со стола посуду в раковину — да-да, непременно помою, конечно, уже бегу и падаю. Ругаться не хочется, даже в шутку; тебе, кажется, тоже… Милостиво взмахиваю рукой, поджигая сигарету.
