Я бы тоже наверно запаниковал. Ладно враг, да хоть целая армия, но бесовские волки…! Волк стоял, оскалив зубы и рыча, а отец семейства (жалкий тип!) был на шаг от смерти. Я видел, как он раздражал Блэквелла и мою Али, понимал, что семья голодает, а этот козёл-отец заливается спиртным, поедая лучшее, что у них есть, пьяный избивает детишек, а потом трахает свою бедную зашуганную жену. Вместо того, чтобы работать, пришёл просить Герцога, который, к слову, свои проблемы решает сам. Вообще-то волки – санитары леса, убивают слабые и ненужные звенья пищевой цепочки, так что убил бы этого козла, и никто бы не расстроился, но волк медлил, пока моя подруга стояла и решала судьбу жалкого человека с зловещим прищуром.
Алиса спокойно постучала рукой по своему бедру, будто привлекая внимание животных, которые были очень далеко, но они почему-то откликнулись. Потом она отрицательно помахала головой и тихо прошептала:
– В лесу полно другой еды. Не трогай эту падаль. – в её голосе была не столько власть, сколько ласка, с волками она говорила, как с любимцами, а они слушались, отступая.
У меня сердце ушло в пятки, когда я увидел, что огромные гады оставили семью, но движутся не к лесу, а к нам. Рысцой, чёрт подери!
Словно плюшевые щенки спустя минуту они играли с Алисой, которая теперь уже не была подобна статуе, но жутковатости не убавилось – волки больше неё чуть ли не в два раза, а она с ними так сюсюкается!
Они ушли, а я понял в друг, что чуть не обмочил штаны. Выйдя из ступора, спросил:
– Почему ты не позволила убить этого придурка?
Помолчала несколько секунд:
– Винсент найдёт ему применение.
Надо сказать, это был странный ответ! Я хотел взять Али за плечо, но, если честно, труханул и одёрнул руку. Снова она жуткая. Моя подруга – Квинтэссенция, а я иногда об этом забываю. Я дружу со стихией, да это даже произнести как-то ссыкотно!
– Вообще-то я не замечал за тобой такого милосердия, Али. Ты разишь без вопросов, на то ты и молния!
Повернула голову и улыбнулась:
– Так и есть.
– И я думал ты ненавидишь людей!
– Ты даже не представляешь насколько! – усмехнулась коварно, – Архимаги ненавидеть умеют. Вообрази какую власть даёт нам природа! Мы можем уничтожать города, можем топить острова в океане, будить вулканы, поднимать толщу воды над землей, низвергать бурю на весь мир. И, хоть это физически не просто, на деле сложнее всего оказывается держать подобный гнев в узде, быть терпимыми к порокам и давать второй шанс. Мы будто боги на горе Олимп: воюем, делим, предаём и изменяем, но ведь от нас так много зависит, у подножья горы ведь целый мир живых людей… а на верхушке Олимпа… – она нашла глазами Блэквелла, который уже ехал на Люцефере, – …Он. И ему всегда будет сложнее всего, потому что в его природе мощь сразу четырёх противоположностей, и при всей мудрёности моей стихии, мне и не снились те противоречия, которые каждый день сыплются на него.
– Будет не честно, если я скажу, что представляю, как это сложно. Я ведь нихрена не представляю!
– Это да… – её голос был спокойным и даже мурчащим, – А теперь представь, как Архимаги любят, если ненавидя, мы можем устроить конец света!
Ох сейчас начнётся… она поднимает глаза на небо и чуть щурится от солнца, которое боготворит, а я задницей чую, что дело пойдёт о бабьих восхищениях. И, чёрт дери, я бы рад слышать что-то бабское от Алисы, но ведь речь о Блэквелле – как пить дать! Ну почему не о каком-то нормальном мужике?
– Не криви нос, Арти. – улыбается, чувствуя мой негатив, – Просто представь.
– Архимаги… архилюбят?
– Верно.
– Жить-то успеваешь при такой архилюбви?
– Глупый ты у меня. «Жить» и «любить» – синонимы.
Вообще-то в этом есть смысл. Пока я её не встретил, вроде и жил, но на деле существовал. При чём существовал с ложными целями, обманывая самого себя, пока Алиса не вложила мне в грудь что-то такое горячее, раскрасила мою жизнь, и я прозрел. Я ведь много лет никого к себе близко не подпускал. Был секс, игры в войну, пьянки. Свою семью потерял давно и новой боялся, как чёрт ладана, зная, как больно терять близких. А Алиса просто как гром средь ясного неба, буквально! Потерять её… даже думать об этом не хочу.
– Хочешь сказать, что пока любишь – живёшь? И как с твоей гипотезой вяжется смерть?
– Элементарно: умираешь, если не любишь или перестаёшь любить.
– Это невозможно, Али!
– Ох, опять это слово на букву «н»! – смеётся, – Я ведь сотню раз тебе доказывала, что рамки только у тебя в голове. И это не гипотеза, Арти, а аксиома.
Тогда она подмигнула, а я стоял и долго думал о том, что пока у меня не было повода усомниться в её словах, но тем не менее всё звучало слишком бредово. В любом случае я люблю её. Нет в этом ни капли пошлости, с недавнего времени нет и романтики, но есть внутри тепло. Жизнь? Почему нет?
