Он вдруг замолчал и будто сам обдумывал суть своих слов, в которые не верил. У Артемиса защемило сердце от такой картины. Он протянул руку в порыве постучать по спине друга, который очевидно разрывался между тягой сердца и долгом, но одёрнул.
— Винс. Она будет с тобой несмотря ни на что, — начал он, но ободряюще это не звучало. — Только кто их защитит? Твои дети всегда будут целью, не говоря уж о самой Алисе.
Невесело усмехнувшись, Блэквелл запрокинул голову на холодную стену и закрыл глаза обречённо. В ладони загорался и тух шар огня, но то был реквием по мечтам о тихой семейной жизни. Теперь подбодрить друга нужно было незамедлительно, отчего рука Графа Риндоу-Дер потянулась снова, но Винсент тихо ответил:
— Да ладно ты, я просто замечтался. Головой всё понимаю: я таким родился и умру. Просто хотелось немного человеческого счастья. А не смотреть со стороны как растут мои дети, — он хмыкнул. — Если так дальше пойдёт, они вообще забудут меня. Видят только на официальных приёмах… У Франческо в расписании время на них исчисляется в минутах. В неделю и часа не набегает… — с грустью прошептал он последнюю фразу. — Я думал, что буду хорошим отцом, каким был мой папа. А ещё вбил себе в голову, что моему счастью мешает только Алистер и Элайджа — как глупо!
— Хватит хандрить! Давай выпьем за…
— Я ещё немного подышу, — с грустной улыбкой перебил Винсент. — Скоро присоединюсь к вам, иди.
И он остался один на террасе. Клубы дыма из его носа и рта уносили в небо несбыточные мечты, а сигара тлела ярким огоньком в ночи, как и надежды.
Лето минуло спокойно. Квин была погружена в работу и времени себя жалеть попросту не оставалось. Она вырабатывалась так, что приходила вечером и падала в сон моментально. Осень оказалась плодотворной в буквальном смысле — ласковой и немного грустной из-за уходящих в спячку животных, которые стали единственными собеседниками для Квин. И, наконец, подкралась зима, которую одинокая хозяйка севера на деле любила не меньше других сезонов. Снегом покрыло всю долину и горы. Маленькие снежинки отражали солнечный и лунный свет, преображая всё в серебро и будущий Мордвин казался засахаренной сказочной иллюстрацией.
Волк завыл, возвещая о приближении путника, а Квин искренне удивилась, ведь зимой её никогда не навещали люди юга, потому что боялись замёрзнуть в снегу.
— Здравствуй, милая Акаша! — улыбнулся Тарк, стоя на границе. Волки не пропускали его по велению Квин. — Не впустишь меня?
— Не намереваюсь, — ответила сухо Квин.
— Я привез тебе книги.
— Мне не нужны твои подарки, — она блеснула глазами. — Всякий раз ты пытаешься меня ими выманить или расположить к себе, но оставь эту затею.
— Квин, прошу тебя, впусти. Очень холодно, я продрог до кости. Мы поговорим как старые друзья.
— Мы не друзья, Тарк! — она наклонила голову вбок.
— Разве? Но кроме меня, у тебя никого нет, — это было весомым аргументом, который уколол Квин в больное место. — Я единственный из живых, кто тебя знает, а я ведь действительно тебя знаю. Ты росла на моих глазах, я видел тебя разной и не отвергаю тебя. Много ли на свете людей, не отвергающих тебя?
Он словно играл на её болевых точках, и Квин всякий раз отводила взгляд, пытаясь унять тоску и горе, которые сидели глубоко в её душе.
— Ещё ты тот, кто неизменно возвращается в эти земли, — заговорила она тихо и задумчиво. — Ведь может быть и так, что ты просто хочешь завладеть силой и богатствами севера, — она перевела на него взгляд, будто смотря на сквозь в самые недра души Тарка.
— Ты так обо мне думаешь?
Она медленно подошла к нему почти вплотную, а взглядом пыталась прочитать его, но не могла:
— Скажи, что это не так, — её голос прозвучал хрипло, будто в тихой мольбе. — Если поверю, то разрешу приходить, когда тебе вздумается, оставаться столько, сколько пожелаешь.
При всех тех неудачах в соприкосновении с людьми, Квин не хотела верить в плохое, иначе её жизнь бы превратилась в ад. И она не стала преграждать путь Тарку, следуя за ним по пятам:
— Зачем ты возвращаешься? Южанам капризы севера поперёк горла, да и компания из меня совершенно неудачная. Ты тратишь три месяца в год на дорогу, но пребываешь здесь не больше недели. Тебе здесь будто мёдом намазано!
Он резко развернулся, смотря ей в глаза:
— Может и так, только с того самого момента, как я впервые вступил сюда, находясь в другом месте я будто задыхаюсь, а не смотря на тебя долгое время… мир блекнет.
Она отшатнулась и потрясла головой, будто избавляясь от дурмана.
— Ты не веришь мне, — улыбнулся мужчина, подходя ближе, но она держала дистанцию. — Накормишь? Я голоден.
