Солнца не было, серое небо висело совсем низко над головой, было тихо и пасмурно. Присев на поваленную лесину и вдыхая аромат осенней тайги, я призадумался. Соболюшка прилег рядом и всем своим видом показывал — ты хозяин, ты и решай свою проблему. То, что я нахожусь где-то неподалеку от избушки, было очевидно, но только где? Судорожно бегать по лесу, тычась из стороны в сторону, заламывая руки и оглашая округу истерическими воплями, было не по мне, и я применил старую, но крайне надежную методу. Взяв за точку отсчета довольно-таки толстую сосну и ошкурив ствол ножом с одной стороны, засек время и отправился в этом же направлении, заламывая верхушки на небольших деревцах по ходу движения и оставляя затесы на больших деревьях с той же стороны. Прошел час, по дороге попадались взгорки и болотца, но никаких знакомых ориентиров не было. Вернулся в изначальную точку по затесам и, развернувшись на девяносто градусов, повторил свое геройство по новой — опять облом! Третий заход, естественно, был в противоположную от первого сторону. Через двадцать минут вышел на клюквенное болото, на дальнем краю которого просматривался большой бор. Хлюпая по колено в болотной жиже, упорно тащился, стараясь выдерживать направление и не забывая ломать верхушки низкорослых сосенок. Соболь безропотно брел по брюхо в воде позади, проклиная свою собачью жизнь и тупость собственного хозяина.
Посередь бора наткнулся на узенькую полузаросшую визирку и после недолгого раздумья повернул, предварительно сделав Т-образный затес, налево. Через пять минут вышел на берег Черной в шести километрах выше избы. По дороге домой подстрелил еще пару рябчиков и, умиротворенно-сконфуженный, закатил себе королевский ужин с возлияниями. Вечером, коротая время и разглядывая при свете свечи в надтреснувшем зеркальце свою бородатую и слегка нетрезвую физиономию, попытался убедить оную, что горбатого только могила исправит. Кто знает…
Тихое посапывание толстого бочкообразного боксера Джона, уткнувшегося сопливым носом в мою подмышку, изредка переходящее в дребезжащий старческий храп с обильным пусканием слюней на праздничные штаны, ничуть не мешало милой беседе с нашими давнишними друзьями, у которых мы с женой зачастую оттягивались от всяческих бытовых проблем, коими так насыщена наша постперестроечная житуха. В ногах же притулился молодой лабрадор Федя, коему по иерархии не положено было возноситься повыше, завистливо поглядывающий на вожделенное кожаное кресло, — не дорос еще; словом, идиллическая картина полного отпада, умиротворенности и спокойствия. Привязанность к псам у меня была обоюдной, и, встречая у порога радостным лаем, они буквально сочились любовью и преданностью, вплоть до того, что Федя от восторга обычно напускал лужицу…
Поднимаясь в очередной раз по темной, обоссанной бомжами лестнице старого дома, с тортиком и бутылочкой сухого в пластиковом мешочке, мечтали мы о тихом ласковом вечере в кругу любимых друзей и собак, ан нет, не свезло, однако. А виной тому мой гороскоп, в коем значилось: «Характер неуловимый», а еще точнее все объяснила давным-давно моя милая бабуля: «Щанок он и в старости щанок!» — говаривала она.
Моча мне в башку торкнула, что ли, но, позвонив и услыхав заливистый вопль обеих собак, я присел на корточки и громко тявкнул из темноты в распахнувшуюся дверь… Тупой удар в лицо, испуганный собачий визг, молниеносный рывок с низкого старта в прихожую с зажатой в ладонь мордой, и вот я уже в сверкающей белизной еврованной, перед шикарным зеркалом, в котором отразилась изумленная физиономия с напрочь оторванной и фонтанирующей алой кровью верхней губой. Джон, рефлекторно отбивший нападение неприятеля, в запоздалом испуге, жалобно подскуливая, забился под диван, Федя, стоя нарасшарашку, с глупейшим видом дул на шикарный ковер, мои друзья и жена, дружно заткнувшие рану полотенцем, в растерянности всплескивали руками, а я уже влезал одной рукой в куртку и пытался натянуть на ноги непослушные «апаретки».
Водила подвернувшейся машины с ужасом косил глазом на насквозь промокшее от крови полотенце и гнал, гнал тачку в ближайшую дежурную травму. Молодой симпатичный хирург из челюстного отделения, хмыкнув, после осмотра театра военных действий выдал указивку: «Мыть, брить и срочно в кружок кройки и шитья!» Худенькая медсестричка с бритвой в дрожащей руке в ужасе упялилась в черную глубокую рану в моих усах, не смея приступить ко второму действию из назначенных эскулапом. Отобрав у нее инструмент, тщательно выбриваю все волоски, промываю переставшую кровоточить рваную зияющую щель и сдаюсь на милость победителя, уже кровожадно вознесшего свои резиновые длани над операционным столом. Час пятнадцать и сорок девять швов завершили его труд, и, с удовольствием оглядев дело рук своих, он выдал: «Ну и дал же ты, право! Давненько не получал я такого удовольствия от кружевной вышивки. Вот через денек ко мне, поглядим еще, что же у нас получилось!»
