Ровно через пять минут, с докладом о выполнении приказа, прапор магическим движением шмякнул на стол бутылку «Столичной»! И, молча отступив от стола на шаг, замер истуканом по стойке смирно, вытащив перед этим из кармана банку консервов «Мясной завтрак туриста». А Женя, вскрыв сейф, извлек оттуда три граненых маленковских41 стакан
Никто нас не отвлекал, никакого ЧП в части не наблюдалось, изредка брякала трубка, шли какие-то доклады, боеготовность поддерживалась, служба шла, и мы, уткнувшись в затрепанные детективы, молча тянули время. Вожделенной машины все не было… Когда прошло еще два часа, Женя со словами «Похоже, капец!» вновь вызвал Бурымского. Прошло пятнадцать минут, исполнения приказа не наблюдалось, прапор не появлялся. «Ну, сука, кажется, дослужился! Нарывается на хороший поджопник», — и в этот момент материализовался взмыленный потерпенец с оттопыренным карманом: «Товарищ капитан! Ничегошеньки нэ було! Нэ нашел беленькую! Пришлось брать якого-то краснэнького». И с этими словами он бухнул на стол пузатенькую бутылку «Плиски», на тот период довольно приличного коньяка.
«Ну, блин!» — вымолвил командир, разливая добытое непосильным трудом по емкостям. А на столе уже возникла горстка мятых соевых батончиков. Громко крякнув и жалостно скривившись при этом, прапор, предварительно выслушав команду катиться к ядреной фене, телепортировался в никуда, а Женя, закурив сигаретку, промолвил: «Учись, Валера, жить на свете, как инфузория туфелька, вообще без проблем, когда все делится только на два, где главное — это белое, а все остальное — красное. Это же белогвардеец, б…ь!»
А машина так и обломилась…
Умопомрачающая жара, слепящее прямиком в физиономии тяжко топающих друг за дружкой, нагруженных до не могу людей солнышко, выжженная до пепельно-ржавого цвета трава — унылый пеший переход, «заброска» вдоль сверкающей переливами бурунов и внезапно возникающих и также стремительно исчезающих в никуда крученых воронок зеленоватой Катуни, до впадения в нее, кувыркающейся по булыганам, шалуньи Кучерлы. Алтай… Разгар июля, пекло.
И вот мы наконец-то в изначальной точке маршрута. Вечереет… Обе палатки уже поставлены, ужин съеден — балдеж! Лежишь, бездумно глядючи в бездонное ярко-синее небушко, не обращая внимания на занудливо бурчащего какие-то цифры жмота-эконома, перевешивающего продукты, и на галдеж суетливо-болтливых «плановых» туристов, устроившихся за ближайшими кусточками. Назавтра старт — и вперед, к Белухе, говорят, что к красивейшей вершине Алтайских гор, в самые истоки бесподобной Катуни.
Раннее утро, паковка рюкзаков, скудный, рассчитанный до калории завтрак, вот-вот выход и вдруг… За кустиками раздается какой-то растерянный мелодичный девичий голосок: «Так будет кто-нибудь кашу есть? Раз!.. Два!..» И еще до застрявшего у нее в горле счета «Три» перед ней нарисовалась вся наша прожорливая братия, вожделенно упялившаяся в ведро белоснежной рисовой каши с торчащими из нее огромными кусищами тушенки. Симпатичнейшая брюнеточка, изумленно и как-то заискивающе глядя в наши бесстыжие рожи, пролепетала: «Ребятки! Помогите, пожалуйста. Эти гады нажрались шоколада, а я-то готовила для них, готовила…» Изумлению ее не было предела, когда через несколько минут обнажилось днище десятилитрового ведра, а восемь оглоедов, сыто икая, этакой ромашкой отпали по сторонам вылизанной до блеска посудины. «Вот это да! — восторженно пискнула она. — А наши-то!..» Исходный график был безнадежно похерен, толпа срочно расползлась по кустам, и только через пару часов Кэпу удалось согнать всю эту шоблу в походный порядок.
