С противно колотящимся сердцем бродил я по этому страшному месту — вот сама зона, полосы «обнаружения, предупреждения и пресечения», покосившиеся пулеметные вышки и клочки проржавевшей «колючки». Внутренняя тюрьма упялилась на меня угрюмыми узкими зенками даже не окон, а каких-то форточек, никогда не ведавших рам и стекол. Становилось страшно от одной только мысли, какой мрак и безысходность царили здесь в ТЕ времена. Аура же канцелярии была вообще неописуема: ужас исходил от горы сваленных в угол ветхих учетных карточек, облупленных стен с шелушащимися лохмотьями темно-синей казенной краски, щелястых провалившихся полов. Череда сохранившихся вывесок на порушенных строениях: «магазин», «штаб», «столовая» и «детский сад», которые настырно голубели на фоне гниющего дерева сторожевых вышек. Тишина и запустение царили на заросших высокой крапивой и репьем улочках, как вдруг обвальный грохот заставил меня резко вскинуть ружье и бабахнуть по огромному глухарю, неожиданно выскочившему из разбитого окна, где, по всей вероятности, он колупался на рассыпающейся печке.
А чуть попозже мои глаза чуть не выпали из орбит, когда среди всей этой трухи вдруг нарисовался ПАРОВОЗ БРАТЬЕВ ЧЕРЕПАНОВЫХ! Он гордо возвышался надо всем этим горем, блестя черными боками и нагло упираясь всеми четырьмя колесами в могучий бетонный постамент. Локомобиль, гордо упялив в чистое, с поволокой, осеннее небо толстенную трубу, выглядел как новенький. Любовно покрытый толстенным слоем тавота, он был готов к употреблению хоть назавтра. «Во суки! — подумалось мне, ведь зону восстановить можно за месяц, а электричество появится уже на первый день. — Предусмотрительные, падлы!» Окончательно добил «почтовый ящик» подле штабной стены: «демократией» так и перло от длиннющей доски с узенькими щелочками под надписями — «оперуполномоченному», «начальнику лагеря» и так далее вплоть до «Верховного Совета СССР».
Брел я оттуда, не замечая всей прелести ласкового осеннего дня, на душе было муторно и гнусно. И эта заноза нет-нет да и начинала зудеть все те годы, что я посвятил этим прекрасным местам.
Едкий пот заливает глаза, занемевшие руки уже автоматически продолжают выполнять свою работу, и накопившаяся усталость нет-нет да заставляет организм совершать глупые ошибки. Мы с Мишкой по прозвищу Добрый Вечер, высадившись из «кукурузника»57 в Порт-Оке ранним утром, вкалываем, заготовляя «дручок»58 для вязки надувного плота, дабы до прибытия завтра основной группы стройматериал был в полном объеме. Работаем поодиночке, попеременно выползая к костру с очередной охапкой готового продукта, чтобы, хлебнув чайку, вновь окунуться в пахоту.
Одно неверное движение — и мой острейший топор, отскочив от гибкого березового ствола, бьет по правой ноге чуть пониже колена. До костра метров двести, и я пролетаю их в состоянии шока почти мгновенно. Летят в сторону ненужные сейчас шмотки, извлекаются ремнабор и санаптечка, сдираются штормовые штаны, и взору предстает глубокая, до розовой кости, рубленая рана. Поразительно, но крови нет, только внизу висит красненькая капелька. Ясно видны несколько тонких слоев мышечной ткани с прослойками болони. Треснув с ходу сто грамм спирта, протираю им же вокруг все операционное поле, предварительно закинув в котелок иголку с вдетой в нее шелковой нитью. Удивительно, но все делается спокойно и быстро, в ложке растирается в порошок белый стрептоцид, края раны и кончики пальцев обрабатываются йодом, и вот, с характерным скрипом, уже накладывается первый стежок, а за ним — еще пять. Шов получается на загляденье аккуратным, и я, добавив еще соточку, засыпаю его стрептоцидом, заклеиваю бактерицидным пластырем и, уже начиная балдеть, аккуратно бинтую. В это время из леса появляется Мишаня, мгновенно разбирается в обстановке и, быстро догнав меня по литражу, предлагает, закончив работу, уйти на боковую.
Просыпаюсь, захлебнувшись от собственного крика. Наша очаровательная Галка, ухватив меня за раненую ногу, пытается вытащить «долбаного алкаша», увиливающего от работы, прочь из палатки. Очумело тряся головой от дикой боли, объясняю нашей медичке, что, мол, вчерась умудрился ногу подвернуть. Но ее не обманешь, и, затащив меня обратно в палатку, она заставляет содрать штаны и размотать окровавленную повязку, после чего, тщательно перебинтовав, вступает со мной в сговор, взяв с меня слово, что в случае нагноения я беспрекословно возвращаюсь домой, а она, пока продолжается строительство плота, продолжает «гнать пургу» по поводу моего вывиха. На следующий день вместе со всеми «делаю» плот и, после вечернего освидетельствования непреклонной Галкой, получаю ее добро на сплав вместе со всеми.
Перед порогом Орха-Бом
