Солнышко, склонявшееся к лесу, светит прямо в глаза, снег искрится и слепит, сладкий таежный воздух переполняет разгоряченную грудь, легкая усталость потихоньку разливается по всему телу — ну что еще нужно здоровому мужику, вырвавшемуся на свободу из этих каменных казематов. Два выстрела, прогремевшие совсем рядом, заставляют меня ускорить ход и выводят на высоковольтку в самый лирический момент. Посреди сверкающего снежного покрова красуется раскоряченная фигура моего старого друга со спущенными штанами, с остервенением оттирающего свою задницу белоснежными комьями снега. На мое ехидное приветствие он разразился потрясающей силы фразой, объясняющей произошедшее несколько минут тому назад событие.
Выбравшись на место встречи чуть раньше меня, Володя, опьяненный красотой зимнего леса, решил совместить приятное с полезным и, воткнув ружье прикладом в снег и раскурив сигаретку, присел посреди просеки по большой нужде. Специфичный резкий посвист крыльев пролетающей над ним тетеревиной стаи и неистребимый охотничий азарт рефлекторно заставили выдернуть ружье из снега и из положения сидя громыхнуть из обоих стволов. А уж отдача-то у двенадцатого калибра, я вам скажу… Потеряв равновесие, откинутый силой отдачи резко назад, он с размаху влепился голым задом в собственное дерьмо. «Попал?» — соболезнующе осведомился я. Ответом мне было четырехэтажное нагромождение изысканнейших русских слов и выражений, из коих я понял, что попадание было стопроцентным. Косачи, конечно, благополучно смылись, следы произошедшего конфуза вскорости были подчищены, да вот только память людская неистребима, и время от времени Володе приходилось отдуваться, отвечая перед народом на иезуитский вопрос: «Попал?» И отвечал!
Весеннее солнце будоражит кровь не только у влюбленных. Почесуха, которая охватывает каждого, кто когда-либо держал в руках весло, в конце апреля достигает апогея и непременно реализуется сплавом где-нибудь на Саянах, Алтае или на наших уральских речках. Так и я, не имея в запасе свободных дней для длительного кайфа, решил в майские праздники, вспомнив молодость, прокатиться по любимой Решетке, где я не был около десяти лет.
Ранним утром высадившись из электрички на Чусводстрое, мы, то есть я и мой годовалый пес Соболь, топаем обратно по путям в сторону канала, соединяющего Волчихинское водохранилище и Решетку. Снег уже почти сошел, оставаясь грязными лоскутьями кое-где по низинкам и в тенечке. А вот воды-то было много, и она с ревом врывалась в тоннель под железнодорожным полотном, чтобы затем могучим потоком кофейного цвета устремиться вниз, к реке, подмывая крутой берег, ломая и круша все на своем пути. Ярко-оранжевый чешский надувной каяк уже был готов к отплытию, оставалось только засунуть в носовую и кормовую часть кое-какое барахло и непромокаемый пакет с запасной одеждой, пристегнуть киперную ленту, тянущуюся от весла к корпусу, и в путь. Каску и спасжилет в этот раз с собой не беру, надеясь на скоротечность мероприятия и свой опыт. Вода подхватывает посудину мгновенно, мимо мелькают прибрежные кусты, поток то прижимает каяк к берегу, то пытается, крутанув, поставить его поперек, а то боковой струей стремится перевернуть. Течение мощное, отвлекаться некогда, весло вертится в руках как живое, и только боковым зрением отмечаю, что моя собака летит параллельным курсом, но вдоль берега. Крутой поворот — и я уже в Решетке.
Бог ты мой! Сколько же за это десятилетие успели натворить эти долбаные садоводы! Какие-то железяки, пристроенные к импровизированным мосткам, колья, торчащие из воды, и прочий подтопленный весенним паводком хлам. Уклон реки, которую летом и курица вброд перейдет, был довольно крут, и вертеться приходилось как белке в колесе. За очередным поворотом вдруг нарисовалась запруда, перегородившая реку, и весь поток устремлялся в небольшой проход в левой части. Тормозить и разворачиваться уже не имело смысла, сейчас главное — грамотно войти в струю. Мать твою! — метровый трамплин слива утыкается в какие-то металлические трубы, талантливо перегородившие все пространство, оставляя узенькую полуметровую щель справа. Опираясь на весло, ложусь на правый борт — резкий удар по корпусу и по заднице, переворот, кульбит и невозможность совершить эскимосский переворот, так как левый баллон разлетается вдрабадан, и я гремлю лысой башкой по каменистому дну. Ноги мгновенно зажало сплюснутым, разорванным баллоном, и из последних сил, все же нахлебавшись, переворачиваюсь вверх головой, удачно цепляясь за прибрежный куст. Все, приехали!
