Один из пальцев, указательный, насколько Брадди определил, зацепился за край каменной плиты и вывернулся под неестественным даже для его подвижных суставов углом. Руку до локтя обожгла боль, и он сдержал крик только потому, что резко перехватило дыхание. Палец словно опустили в расплавленное железо невыносимо высокой температуры, заставляя кость внутри плавиться от боли. Сдержать слезы не получилось, но Брадди не ставил перед собой такой задачи, сдержать бы просыпающийся крик. Фокс за дверью молчал, и это было только на руку, потому что если бы он вздумал задать вопрос…
– Так что же именно заставляет тебя следить за мной? – риторически спросил Фокс, словно просто размышляя вслух. Брадди прикусил язык, так сильно, что почувствовал соленый и горький вкус крови. Он вынудил его закашляться, но Фокс, продолжающий рассуждать сам с собой, этого как будто и не заметил. – С какой-то стороны ничего странного тут нет: я и сам иногда зависаю перед зеркалом, удивляясь тому, как природа решила распорядиться моей внешностью. Но это не перерастает у меня в нарциссизм или что-то подобное. Ты еще там, Брадди? Скажи, я нравлюсь тебе?
Откашлявшись от вкуса крови, который делал процесс дыхания еще более сложным, чем обычно, Брадди сделал несколько вдохов, помогающих в прояснении мечущихся мыслей. Ноги дернулись, оповещая о том, что уже вполне способны к действиям. Фокс ждал ответа, и ответ был у Брадди готов. По правде сказать, это не то, что он был готов сказать Фоксу, может быть, кому угодно, но не Фоксу, но каков вопрос – таков и ответ. Фокс. Вопрос-ответ. А он и правда так считает.
– Пошел к черту.
Фокс рассмеялся, тихо, даже приятно, совсем не оскорбительно. Брадди собственные слова ничуть не казались смешными, и он встал на колени, стараясь не опираться на левую руку, держа как можно бережнее указательный палец, реагирующий на любое движение или прикосновение острой болью. Немного посидев на коленях и убедившись в том, что ноги больше не собираются его подводить, Брадди поднялся, тут же схватившись правой рукой за стену, чтобы исключить возможность нового падения.
Фокс закончил смеяться как раз тогда, когда он уже собрался пойти в свою комнату и заняться левой рукой.
– А если серьезно, Брадди? Я многим людям нравлюсь. Давай пройдем через это вместе.
«Я тебя ненавижу. Я тебя терпеть не могу.»
– А ты уверен, что тебе так уж и хочется знать ответ, Фокс? Что, если на самом деле я просто завидую твоему совершенству? – Брадди отвел руку от стены и сделал несколько шагов в коридор. Ноги держали сносно, как и должны были. Он надеялся, что ему удастся уйти до того, как Фокс задаст новый вопрос, очень надеялся, потому что не мог бы на него не ответить. Так же, как и ускользать от правды вечно.
– Ты завидуешь моему совершенству?
Нога Брадди поднялась и опустилась на то же место. Он прикоснулся к лицу правой рукой, невыносимо длинными пальцами, и понял, что улыбается. Это было странно, потому что Брадди не чувствовал в себе никаких позывов к тому, чтобы улыбаться.
– Нет, я не завидую тебе. – ответил он, зная, что выиграл пару дополнительных секунд для побега. В разговоре с Фоксом можно было бесконечно увиливать от ответа, если только хватало на это наглости и силы воли. Но лгать в разговоре с Фоксом нельзя. В конце концов, все равно придется открыть то, что скрывается за ложью, и уж лучше сделать это сразу, чем потом. Ему удалось сделать еще несколько шагов, приблизивших к выходу из коридора, до нового вопроса Фокса.
Голос звучал слегка насмешливо, словно перенял выражение лица, но в нем слышалась и задумчивость.
– Если ты не испытываешь зависти, то что же ты испытываешь, Брадди?
Это был самый обычный вопрос, в нем даже не звучало угрозы, но Брадди ощутил шевельнувшийся внутри клубок страха. Противного и липкого страха, наползающего волнами словно из-под самой кожи.
Он должен был сказать правду, иначе никак нельзя; и в то же время ему ее говорить не хотелось. В горле поселился хриплый, совсем не радостный смех, готовый предложить свои сомнительные услуги при любом удачном случае. Этот случай казался ему вполне подходящим. В голове звучал ясный и четкий голос – его собственный. Он повторял на один лад, не собираясь затыкаться: «Я ненавижу тебя, Фокс. Я тебя терпеть не могу.» Откуда из глубины сознания с ним перекликался другой, более слабый, не облеченный в слова, похожий на дуновение ветра.
«Ненавижу, ненавижу, ненавижу» – звучало в голове.
«Все не так, все не так, все совсем не так» – звенел ветерок.
И Брадди не знал, кому именно должен верить. Он знал, что правильнее всего принять позицию голоса, потому что так все должно было быть, и в то же время знал, что совсем не ненавидит Фокса. Может быть, какая-то часть души его и правда ненавидела, но не вся.
Итак, Фокс спрашивал, что он чувствует. Брадди совершенно не знал, что может ему ответить. Он молчал, пытаясь оценить свои ощущения, копаясь в них, как в архивных книгах с записями давних лет. Фокс ничем ему не помогал, не нарушая воцарившуюся тишину.
