Тут отец быстро развернулся и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. А Сашка остался в коридоре, на пороге ванной. Он сделал пару шагов назад, опёрся о стену в коридоре, сполз спиной по стене и сел на пол. Так и посидел немного, закрыв глаза.
Упущенное время для подготовки в школу пришлось навёрстывать, дожёвывая бутерброд на ходу.
«Эта» на кухню так и не выползла.
«Что же ты так плохо поступила, мама… – думал Сашка, расправившись с бутербродом и двигаясь к школе. – Оставила нас… ушла. Интересно, как тебе там? Хорошо? Видишь ли ты нас или нет? Меня – видишь? Хоть бы открытку какую-то прислала оттуда: „Живу хорошо. Небо тут синее, море изумрудное… Фрукты сладкие, цветы разноцветные. Облака белые, ангелы дружелюбные. Бога пока не видела, но скоро Пасха, надеюсь хоть издали на Него посмотреть. Местные так говорят. Очень скучаю. Каждое утро здороваюсь с вами, а каждый вечер желаю спокойной ночи. Люблю вас, дорогие мои, простите меня, что ушла от вас так рано. Но на всё – Божья воля. Хочешь, не хочешь. Сынок…“»
Впереди показалась школа. Мама растаяла…
Сашка решил подождать Мариэтту после школы. На этот раз он попытался подумать «до того»: «Захочет она, или не захочет, чтоб я её провожал? Если захочет – хорошо. А не захочет? Почему? Потому что я ей не нравлюсь или она ко мне равнодушна. Но есть и ещё вариант. Она боится, что нас увидит кто-то из наших. Из одноклассников. Из парней или девчонок – всё равно. Всё равно весь класс будет знать. О, Воробей найдёт, какие шуточки отпустить, дай ему только повод. Он может и пошлые… матерные… злые, короче. Эдик будет презрительно наблюдать, а все „продвинутые“ будут повторять Витькины шуточки и не успокоятся, пока не доведут Мариэтту до слёз, а меня до того, что я брошусь кому-то морду бить. В результате меня же и побьют. Классный варик. Но для меня это всё ничего. После того, как отец меня предал… потом Воробей… Пусть смеются. И даже побьют. Подумаешь, фингал. На фингал я согласен, хоть дома посижу, подумаю. Но если я на всё это согласен, то согласна ли она? Может, не подставлять её под всё это? Тогда нечего ни ждать её, ни провожать. Вообще – ничего! Не подставлять ни её, ни себя… Тогда и не жить… Она же мне нравится, она…»
Дальше слов для размышления у Сашки не находилось. Слово «краш» отдавало недостатком смысла.
Мариэтта спустилась по школьным ступенькам одна.
«Салют, дядя Вася. Попытка размышлять оказалась безуспешной, потому что всё получилось совсем по-другому!» – мелькнуло в голове у Сашки.
– О, Маша! Привет! Мне сегодня в твою сторону идти! (Всё-таки спасибо, дядя Вася!)
– Да? Пошли!
«Вот ёлки, думал-думал, а о чём говорить – не надумал! Очень хочется рассказать про экзоскелет, но нельзя же сразу в лоб!» – заволновался Сашка.
Мариэтта сама заговорила. О школе, об уроках, о заданиях. Сашка поддакивал. Они смеялись, они передразнивали училку по географии, потом физика, потом Эдика Тимошенко с растопыренными пальцами.
И наконец Мариэтта спросила:
– Как у тебя дела с твоими роботами?
Она спросила! Сама!
Сашка начал рассказывать.
– Понимаешь, когда мама болела, я в больнице видел таких больных… парализованных. Там врачи говорили, что, может, девушке одной можно было бы помочь, если бы в начале болезни был экзоскелет. Ну, а потом уже и экзоскелет бы не помог.
Сашка хорошо помнил, кто и в каких обстоятельствах впервые рассказал ему об экзоскелетах.
Там, в хосписе, где лежала мама, Сашка познакомился с Оленькой. Её так все называли.
Она лежала с мамой в одной двухместной палате. Вроде бы даже симпатичное, но какое-то асимметричное личико смотрело на Сашку. И глаза моргали. Как портрет на белом фоне, в обрамлении подушки. Иногда мышцы Оленьки чуть-чуть тянуло, и она как будто улыбалась.
– Привет, – шептала Оленька. – Ты молодец, маму не бросаешь…
На одеяле лежали скрюченные подобия рук, очень худых, словно палочки. Руки не двигались совсем. Не шевелились.
Оленька вначале ещё могла как-то разговаривать. Но вдруг, быстро, за две недели, перестала и разговаривать, и глотать.
Когда медсёстры перестилали больных, Сашка выходил из палаты. Но однажды одна медсестра заболела, и другая попросила Сашку как «своего» помочь в перестилке коек мамы и Оленьки.
– Ты мне только с простынями помоги, а памперсы я сама поменяю, – сказала медсестра. – Не волнуйся.
Надо было просто подтянуть на себя простыню из-под безжизненного тела Оленьки, повёрнутого медсестрой набок. Сашка подтянул…
Такими же скрюченными палочками были не только руки Оленьки, но и ноги. Ноги – страшнее…
Вся спина, ноги, локти – в промокших повязках. Пролежни.
Сашка не выдержал и вышел за медсестрой в коридор:
– Что с ней? Что с Оленькой?
– Уходит Оленька…
– А почему… всё скрючено?
– Потому что все суставы срослись без движений.
– А почему? Что с ней случилось?