– Я вот тоже маюсь. Всю жизнь. Вот и сейчас таким же мающимся в институте преподаю. И с вами, малолетками, вожусь. Кстати, иногда у малолеток интересные идеи проскакивают!
Они чуть-чуть посмеялись. Недолго. Потом немного прошлись молча.
– Может, отец к тебе придирается, потому что переживает за тебя?
– Он за «свою»… переживает, а не за меня!
– Не скажи. Он ведь мужик. Не может всякие там сюси-пуси разводить и тебе показывать…
– Мама тоже никогда не сюсюкала. Но она меня понимала хотя бы! Мама поддерживала!
– Да, твоя мама умела понимать людей. Принимать их такими, какие они есть. Ну, а ты как думаешь, почему отец тебя ругает?
– Не знаю.
– А хочешь, я тебе домашнее задание дам? Возьми листок бумаги и напиши как конструктор. Вот на примере экзоскелета. Почему экзоскелет не находит широкого применения? И также: почему отец меня ругает? Столько причин пиши, сколько сможешь придумать.
– А зачем всё это?
Василий Михалыч даже приостановился, чтобы посмотреть на Сашку.
– Знаешь, у меня когда-то были трудные времена. Я никак с одним человеком не мог ужиться. И тогда твоя мама сказала мне так: «Возьми лист бумаги и напиши, почему ты постоянно ругаешься с этой… с этим человеком».
– И что?
– Сначала я плевался, потом написал.
– Легче стало?
– Да. Не то, что прям сразу всё наладилось. Нет. Но помогло принять решение. Так что попробуй. Ладно, пока. Тут мне направо, а тебе прямо.
– Откуда вы знаете, куда мне идти?
– Много будешь знать – скоро состаришься, – усмехнулся дядя Вася и свернул на своё «право».
Сначала Сашка не хотел ничего писать. Но то, что такой совет Василию Михалычу давала когда-то мама, не оставляло его в покое. И он долго мучил уроки, чтобы оттянуть тот момент, когда ему уже ничего не помешает.
Поздно вечером, вернее, уже ночью, забравшись в кровать, Сашка наконец начал что-то писать. Сначала медленно, не веря самому себе. Тому, что он всё-таки это делает. Каждая фраза, каждая причина требовала размышления.
Потом фразы-причины стали слагаться легче. Сашка даже стал внутренне смеяться над собой и удивляться тому, что выходит наружу.
«Ты ругаешь меня потому, что тебя самого некому ругать. На работе ты начальник, бабушка старая, дедушка умер. Мама тоже.
Ты ругаешь меня потому, что тебе некого ругать, кроме меня. Не „её“ же ты будешь ругать. Она может обидеться. Бросит тебя, и всё. А подчинённых на работе ругать не интересно, они и так перед тобой дрожат.
Ты ругаешь меня, потому что на работе ты сдержанный и справедливый, но тебе же надо где-то оторваться», – писал он.
«Вот, точно! – подумал Сашка. – На мне проще всего оторваться. Тем более причина есть. Я – хуже подчинённого».
«Ты ругаешь меня потому, что я не люблю того, кого любишь ты.
Ты ругаешь меня потому, что я продолжаю любить того, кого ты разлюбил.
Ты ругаешь меня потому, что пытаешься заставить меня полюбить того, кого я не люблю.
Ты ругаешь меня потому, что променял меня и маму на неё. Это предательство. Ты ненавидишь себя за предательство, а ругаешь меня потому, что я всё знаю», – продолжал он.
«Да, – подумал Сашка, – а ведь в лоб человеку такого не скажешь. Разве только выкричать можно во время скандала. Но это будет уже совсем не то. А дальше? Чем дальше, тем хуже».
«Ты ругаешь меня потому, что завидуешь мне – у меня ещё всё впереди, и всё равно, что, а у тебя – уже всё позади, и поздно что-то менять.
Ты ругаешь меня потому, что завидуешь – я ещё так могу, а ты – нет», – это был жестокий пункт. Сначала Сашка не хотел его писать. Но потом подумал, что он пишет для себя и никто… ни одна душа в мире этого не прочтёт. И написал про зависть, как и про всё остальное.
«Ты ругаешь меня потому, что начинаешь сомневаться в своём превосходстве.
Ты ругаешь меня потому, что сомневаешься в себе.
Ты ругаешь меня потому, что у тебя нет смелости сказать мне что-то хорошее.
Ты ругаешь меня потому, что я не желаю жить по твоим правилам.
Ты ругаешь меня потому, что у тебя нет сил оставить меня в покое.
Ты ругаешь меня потому, что у тебя нет сил отпустить меня на волю.
Ты ругаешь меня потому, что я живу по своему выбору, а не твоему (Хоть даже робототехника!)», – появлялись фразы.
«Вот как, оказывается! Только изнутри ещё просится! Но жалко… жалко себя. И его… его тоже…», – размышлял Сашка.
«Ты ругаешь меня потому, что я могу умереть, и тогда тебе будет очень одиноко.
Ты ругаешь меня потому, что я могу умереть, и тогда тебя заест вина.
Ты ругаешь меня потому, что тебя уже съедает эта самая вина. И перед мамой, и передо мной, а ты признаться не можешь», – ещё записал он.
«И вообще… – подумал Сашка. – Ты ругаешь меня потому, что тебе это нравится! Тебе нравится упрекать меня! Неужели тебе нравится меня ругать…»
И написал эту последнюю фразу.
Он перечитал написанное. Потом – ещё раз. Внутренне поёжился. Нет, ему не стало легче. Он вообще не понимал, «как» ему. У него не было сил думать. Осталось только закрыть глаза.
Сашка так и не понял, зачем он это писал и что с этим делать дальше. Была бы жива мама – объяснила бы. Но мамы нет. И не будет.