Витька обладал каким-то странным умом, заточенным на подколы и шуточки. Иногда у него очень даже смешно получалось. И плохо было тому, на кого Витькины шуточки были направлены.
Теперь из группы лидеров, которой Сашка, можно сказать, пренебрёг, летели в его сторону шуточки типа: «А, ты теперь из песочка в песочнице кубики лепишь! А грамоты за это дают? А медали?», «Здесь тебе не санаторий для нервнобольных, детка!», «Какие роботы, он теперь из пальцев фигуры делает! А какие? Такие?».
Далее шли фиги и прочие штуки из пальцев.
Да… Лучше не делать ничего, чем делать и бросить.
Автором шуточек был бывший друг Витька. Остальные в основном за ним повторяли. Сашка делал вид, что не слышит. Не чувствует.
Но он слышал. И чувствовал.
Сначала его предал отец, потом друг. Сашка не знал, что больнее. Переживал. Даже пытался поговорить с Витькой.
– Слышь, Воробей! Садись со мной за стол, как раньше! – Когда вернулся, Сашка оказался за предпоследним столом в одиночестве, в ряду возле окна.
Последний стол при этом пустовал.
– А на кой? – задал вопрос бывший друг.
– Ну… Раньше…
– Ты, Саня, шёл бы отсюда лесом. «Раньше» уже прошло, а «теперь» всё по-другому.
– Переметнулся, Воробей? – не выдержал Сашка. – Ты теперь стал круче крутого яйца!
– Это не я переметнулся, это ты недовернулся! Мог бы напрячься.
– Мне этого не надо.
– Ну не надо, так и катись!
Карие глаза Воробья щурились. Видимо, ему нужны были очки.
– Сам катись, если ты такой повёрнутый, – только и оставалось сказать Сашке. – Вертись перед своим Эдиком и катись.
– Нервнобольных не спрошу, – парировал бывший друг.
Витька никогда не лез за словом в карман. Сашка чувствовал, что ещё немного… немного… немного, и он заедет Виктору Воробьёву прямо под глаз. Кулаки сжались, сердце колотилось. И все слова куда-то испарились.
– Ты… ты…
– А ты – нервнобольной! Сейчас тебе скорую вызову, которая психов возит! – издевался Витька.
В драке Воробей не очень силён. Он и сложением своим походил на воробья. И ростом… Сашка был выше почти на голову.
Но хуже было Сашке. Он сумел тогда разжать кулаки. Усмехнулся и сказал:
– Ну да. Эдик у нас в классе самый «нервноздоровый».
– Не такой, как ты!
– Ну да. Я выпендриваюсь поменьше. Пошёл ты, Воробей! Пошёл ты!
– Сам пошёл!
Ну и так далее. Ещё пара слов. Пара жестов. От которых ничего не изменилось.
Вот так. Друга больше не было.
Хочешь, злись. Хочешь, плачь.
Можно было попросить отца перевести его в другую школу. Сашка, конечно, попросил бы, если бы не Маша.
Вернее, Мариэтта. Она армянка, у неё фамилия заканчивается на «ян». В классе её называли Машей или Марой.
До санатория Сашка её не замечал. Была себе в классе и была. Невысокая, черноглазая. В седьмом была с косой, в восьмом – с косой, в девятом волосы подрезала и носила их под заколками.
В продвинутую группу входила постольку-поскольку. Её бы «взяли», но родители запрещали ей ходить на вечеринки и гулять допоздна.
Она об этом говорила всегда открыто и не стесняясь. Её и перестали звать.
А вот когда Сашка вернулся из санатория…
Мариэтта оказалась первой, с кем он поговорил. Вернее, она стала первой, кто поговорил именно с ним. Он тогда встал в столовой в очередь за ней. Случайно. Стоял, рассматривал заколку в её волосах. Думал о том, что даже заколку кто-то изобрёл, как это ни смешно.
Мара повернулась к нему:
– Ты как? – спросила она.
– Нормально.
Что-то ёкнуло в Сашкиной груди. От того, что в бархатных глазах Мариэтты отразилось вдруг такое сочувствие, которое он искал и не находил ни у кого, даже у отца.
– Знаешь, – сказала Мариэтта тихо-тихо, так, что её слова почти слились с гулом столовой. – Знаешь, все, кто… Все, кого больше нет, – они живые… Они там, на небе… Они нас видят, нам помогают…
– Как? – задал он дурацкий вопрос. – Как они могут нам помочь?
– Через сердце, – ответила Мариэтта.
– Откуда ты знаешь? – не менее дурацкий вопрос, но что ещё он мог спросить!
Тут подошла её очередь. Потом – его.
Она первой села за столик, он хотел сесть с ней, но тут набежал народ, и он оказался на свободном месте совсем за другим столом.
Через несколько дней на дополнительных занятиях Сашка снова оказался с Мариэттой рядом. Потому что народу на занятиях осталось мало, и учительница сама пригласила его:
– Саша, садись поближе, вот, с Машей, за второй стол.
Знала бы учительница, что она наделала!
Сашка чувствовал, что Мариэтта спросит. И она спросила через некоторое время:
– Ты всё грустишь?
– Нет… С чего ты взяла?
– Я вижу. Знаешь, у меня ведь отец разбился на машине. Давно, я ещё маленькая была.
– Да? Не знал.
– У меня теперь отчим. Давно уже. Он хороший человек. Умный, добрый.
– И ты что, его любишь? Отчима этого?
– Я его уважаю. Может, даже люблю. Не знаю. Но отца я помню. Он мне снится. Я правда знаю, что он там… живой.
– Мне тоже мама снится, – только и смог сказать Сашка.
Мариэтта подняла ему навстречу свои бархатные глаза в обрамлении пушистых длинных ресниц. Не накрашенных. Просто пушистых и длинных. Это просто краш.
– Не болтайте, – ворвался в сознание голос учительницы. – Не болтайте, время ограничено. – Решайте!