Серый красноречиво продемонстрировал свою шею с алым следом свежего неглубокого пореза.
— А тут парень ко мне подходит, культурный такой, приличный на вид, и говорит: мол, сейчас разъезд патрульный нагрянет, в допросную заберут, допрашивать пол дня будут, сумку отымут. Идем скорее отсюда, я провожу, мол, вижу, не местный ты. Ну я и пошел, — смеясь, рассказывал поварёнок.
— Ага, Алтай его как барана на веревочке к нам в тихое место и привел, — уже во весь голос ржал Серый. — Ну, мы его приняли, как полагается, с распростертыми объятьями, а он снова за ножички свои хвать! А тут и Полкаша спикировал, да прям на голову ему, да давай топтаться и мурчать. Ну, понятное дело, зверь умный у тебя, абы к кому не пойдет. А тут явно признал!
— Ну да, и я узнал, правда, не сразу. Вырос он сильно прям. Да и ты, Калин, тоже вымахал будь здоров! Тебя я вообще не признал даже. Во какой стал — ручищи, что две мои, лицом так и вовсе другой сделался — серьезный совсем. Строгий какой-то.
— Ой, чё там было дальше! — теперь Сергей перебил Тошку. — Прикинь, мы все офигели такие. Алтай на него давит, значит: «Ты кто такой, откуда зверя знаешь?!» А он орет в ответ: «Ты кто такой, почему мрякул у тебя, где Калин?!». А мы уже и забыли, что Калин — это же ты у нас, ну, был когда-то. И тупим стоим. Алтай первый прочухал, о ком он талдычит. Ну, расспросили, уже без ору, спокойно. Друг, говорит, Калина ищу… Ну и пригласили мы его в гости. Так сказать, до выяснения, подтверждения личности, в общем. А этот твой, Гриня, как проспался, свалил восвояси, даж спасибо не сказал. Так и не появлялся больше. Мы ему все сказали, как ты просил, но запомнил ли он, не ручаюсь. Видок был у него нездоровый очень. Совсем прям нездоровый.
Кто сказал, что смерть — это плохо? Кто сказал, что смерть — это страшно? Страшно, когда твое тело выкручивается, как морской канат, в жилах кипит кровь расплавленным свинцом, обжигая немыслимой болью, голова пульсирует так, что блевать уже нечем, и кажется вот-вот, и из тебя полезут внутренности наружу. Вот это плохо, а смерть в такие моменты жизни — хорошо. Очень хорошо. Она желанна, как глоток воды в бескрайней пустыне, как самая прелестная дева в лунную ночь, как первый вздох при рождении… Гриня не кричал. На крик не осталось сил. Лишь хрипя изгибался он и бился о землю, роняя розовую пену изо рта. Глаза его закатились, являя миру покрасневшие белки, цвет кожи изменился, став серым, как пепел, такими же стали и волосы.
— Давай! — раздался ломающийся голос подростка. Дверь в глухое подвальное помещение без единого, даже малого, оконца ненадолго распахнулась, и на тело Грини плеснули водой сразу из нескольких ведер.
— Еще! — скомандовал все тот же голос.
И новая порция воды обрушилась на уже притихшего мужчину. Четыре пары внимательных глаз напряженно наблюдали за ним сквозь небольшую прорезь в толстой деревянной двери. Гриня застонал. Крупная дрожь била все тело. Он перевернулся на бок, и медленно подтянув колени к груди, еле слышно произнес:
— Еще…
Подобные приступы накрывали Гриню не в первый раз, но страшнее было то, что им предшествует — необузданная жажда крови, ярость, желание крушить и убивать. Это безумие закрывало пеленой его разум, превращая человека в кровожадную тварь, несущую на своем пути лишь хаос и погибель. В его тело словно вселялся демон, делая свой аватар неимоверно сильным, быстрым и нечувствительным к боли. Не различая лиц, не узнавая никого, он бросался на жертв с одной целью — убить. Так погибли Косой, Сабир, и еще трое ребят из банды Алтая. А до них несколько человек из бойцовского клуба, в том числе и присланная Хозяином девчонка с новой порцией снадобья. С нее то и началось кровавое побоище. Вырвавшись на ночные улицы Николота, он понесся, не разбирая дороги. Пару случайных прохожих, попавших на глаза обезумевшему Грине, также распрощались с жизнями. Демон покинул тело столь же неожиданно, как и пришел, и на место сверх силы пришла сверх боль — столь же безумная и мучительная, как и жажда убивать. Гриня проклинал Хозяина, день встречи с Вильямом, день своего рождения, и молил о собственной смерти. Но она все не приходила. А после разговора с Кардиналом она и вовсе стала запретным плодом искушения.
— Гриня, ты меня слышишь? — позвал голос подростка.
— Да… Я в порядке. Входите, — ответил тот сквозь зубы, пытаясь справиться с дрожью.
Чернявый паренек махнул рукой, и в помещение вошли два пацана, внося огромное корыто. В него налили воду и помогли мужчине туда полностью погрузиться. Цвет кожи постепенно светлел, глаза вернулись на прежнее место. Только волосы оставались серого, скорее, стального цвета и белки глаз красными. По воде шла мелкая рябь — это все еще дрожало тело Грини.
— Вовремя ты очухался, — невесело произнес парень. — Ворн скоро придет, — Гриня в ответ молча кивнул, даже не раскрывая глаз. Глубокие морщины залегли на его лице, прибавив внешности лишний десяток лет.
Скорей бы уже, думал Гриня, стараясь расслабиться и успокоить пылающие огнем мышцы.
