Наклонил голову, круто развернулся и стремительно вышел. Не попрощался даже! Я с упрёком посмотрела на полог шатра. А обещал защищать… эх.
— Не тревожься, женщина, — мягко сказал Аэрг. — Я тебя не обижу. Мой шатёр — твой. Хоцешь есть?
Я села к очагу, протянула руки. Значит, это было испытание? Что-то вроде того, что устроил Эйдэн вечером? Вот же… воро́ны!
— А где ваша жена? — спросила почти грубо.
Лицо ворона помрачнело. Мне стало стыдно:
— Простите, она… Ой.
Умерла?
— Она жива. Возможно. Каган велел разделиться орде на две цасти. Воины отправились вперёд. Женщины, старики, дети, больные и раненые остались позади.
Я закусила губу.
— Ложись спать, Элис. Завтра штурм Старого города. Будет тяжело. Ложись спать, девоцка.
Он сидел у костра, похожий на изваяние. В мою сторону даже не смотрел. Я легла, закуталась в шкуру и уснула. И мне приснилось, что я бегу по замёрзшей степи, стуча когтями по земле, а впереди клубится тьма. И мне страшно, очень страшно.
Утро наступило слишком быстро. Моего плеча коснулась Майя.
— Привет, — шепнула тихо. — Эйдэн попросил побыть с тобой. Что бы ни случилось, держись поближе к нам с Бертраном.
Шатёр был пуст. На носовом платке, расстеленном на земле, лежал кусок пшеничной лепёшки и ломоть сыра. Я быстро поела и поднялась.
— Не знаешь, Мари и Арман доехали до крепости?
Майя покачала головой:
— У нас нет информации. Ты поедешь на лошади Бертрана, позади. Держись крепче и не бойся. Это правда, что ты — Пёс бездны?
— Да, — кисло призналась я.
Майя задумалась. Смахнула светлую прядь со лба.
— Это очень странно. И ты никогда не превращалась до этого в волка?
— Нет.
Мне стало неловко отвечать на вопросы, и я поторопилась выйти наружу. Было ещё темно, небо только-только начало сереть. С краюшку. Кочевники седлали коней, засыпали костры землёй, перемешанной со снегом.
— Почему так рано? — спросила я жалобно, обернувшись к Майе.
Та пожала плечами:
— Война же. Торопятся, — фыркнула зло.
К нам подошёл Бертран, ведя в поводу двух лошадей. Помог жене сесть, обернулся ко мне. Он улыбался, и глаза блестели весельем.
— Ну что? Вперёд, в средневековое варварство?
— Смеёшься? — проворчала Майя. — У нас там дочь где-то, непонятно где. А малышка Осень вообще скоро в осаду попадёт. А тебе всё шуточки.
Кот рассмеялся:
— Так а грустить чего? Зло неизбежно. Если рыдать каждый раз, когда кто-то умирает, так слёз не хватит.
— Не кто-то, а хотя бы близкие…
— Мои слёзы им помогут? — хмыкнул Бертран.
— Не помогут. Но они были бы уместны. Слёзы ничему не помогают, только пыль с глаз удаляют. Но если есть сердце…
— Значит, у меня его нет, Май, — мягко ответил он. — Нам лучше выезжать сейчас, иначе мы окажемся в хвосте орды. А там не здорово, честно.
Он поднял меня на круп лошади, запрыгнул в седло, цокнул, ударил стременами, и мы помчались.
— Удобно? — спросил принц через некоторое время.
— Да. Вы же не поссорились?
— Нет, — Бертран рассмеялся. — Старый-старый спор. Герман, салют, бродяга. Ну что, шанс посмотреть на штурм своими глазами, а не в кино?
— Я бы предпочёл в кино.
— Знаю. Для вас и снимаю. На стены только не рвитесь, и всё будет хорошо. Пушек в это время не так чтобы много, ядра до́роги. Ни гераней, ни абрамсов нет. Никто не нажимает в бункере кнопочку, рвущую людей в клочки где-то за сотню километров. Всё ручками-ручками. Самим приходится.
И он снова ударил в бока коня, повернулся ко мне щекой:
— Кар злится. Не подходи к нему. Держись вот этого чистоплюя. Я бы тебя сразу ему отдал, но не поймут. А будет штурм, и никто особо ничего не заметит. Во́роны, насколько понимаю, сразу полетят на стены. Я — тоже…
— Ты будешь сражаться со своими⁈
Бертран расхохотался:
— «Свои» это такой философский вопрос, скажу тебе… Я эрталиец. Как думаешь, монфорийцы для меня свои или нет? А родопсийцы? Эрталия то воюет с Монфорией против Родопсии, то воюет с Родопсией против Монфории. Кто из них — свой? А когда моя маменька со своим мужем воевала, как думаешь, кто из них был мне своим? Нет, мне ближе слова одного замечательного товарища: «я дерусь — потому что я дерусь». И точка.
И почему Пёс бездны — не он?
— Свои для меня это Майя. Анька, и её муж, потому что — её муж. Ребёнок их. Ты вот, свалилась на мою голову. Осень там, да. Эйдэн — хорош, воронёнок. Герман и Майя — свои. А остальные… Какое мне дело до них?
Орда снималась и перетекала в движение. Очень скоро вокруг я стала видеть только незнакомые лица. Они кричали что-то, цокали на своём наречии. Я покрепче обхватила талию Бертрана и прижалась к нему.
Если я смогу передать силу Эйдэну, то мы с ним остановим всё вот это?
Я закрыла глаза, зажмурилась и попыталась сосредоточиться, увидеть магию внутри. Но, кроме красных и зелёных кругов, внутри ничего не было. Тогда я тихонько завыла, для надёжности. А потом чуть не спрыгнула с коня.
— Рехнулась? — опешил Бертран, чудом меня перехватив.
— Гарм! — закричала я. — Гарм, он остался… он потеряется… Он маленький! Вдруг с ним что-то случится⁈
— Он наверняка у Эйдэна. В последнее время, твой пёс, мне кажется, души не чает в Третьем вороне.
— А если нет?
