Вместо ответа Эйдэн лишь крепче прижал её к себе. Элис порывисто прижалась к его груди, зарылась лицом в куртку.
— Нет.
Ворон молчал.
— Нет, — упрямо повторила Элис. — Нет, нет, это невозможно! Это глупо, это… Почему мне?
Она отстранилась и возмущённо, протестующе заглянула в его глаза, так, словно решение зависело от него. Вскочила и попятилась:
— Нет!
Споткнулась, упала. Села, подобрав ноги, и снова уставилась в его лицо. Её губы прыгали. Эйдэн молчал, понимая, что ей нужно время. Элис зажмурилась и затрясла головой.
— Я не могу быть псом бездны. Это исключено! Он сказал «он должен это принять», но я не он, а женщины псами бездны не бывают. Никто же не говорит: «собака бездны», да? Правда же? Я просто отдам эту магию кому-нибудь…
Распахнула глаза и в них засияла надежда:
— Давай тебе? Ты же… ты…
И покраснела. Эйдэн рассмеялся.
— Идём, — встал и протянул ей руку. — Хворост быстро сгорает.
Она доверчиво вложила пальцы в его ладонь, и мужчина помог ей подняться.
— Ты знаешь, что с этим делать? — всё с той же робкой надеждой спросила она.
Эйдэн засвистел. Помолчал, пока к ним из темноты не выбежал взбудораженный конь. Посадил Элис на холку, запрыгнул позади, обнял и ударил шенкелями по вспотевшим бокам скакуна.
— Знаю. Принять. Не сразу. Сразу тяжело.
— Почему мне? — снова спросила девушка, но уже устало и подавленно.
— Дезирэ от кого-то прятал её. Тот, кто искал, не мог приблизиться к тебе. Или, может, не мог догадаца. И я бы не догадался. Псом бездны мог быть кто угодно, но не ты. Ты была последней, на кого можно было подумать. Поэтому Дезирэ и отдал магию тебе. Элис, так полуцилось, ты в этом не виновата, и ты это не выбирала, но теперь ты — надежда этого мира. Ты оцень добрая. Это ведь ты разбудила Аврору? Верно?
— Нет.
— Не Арман. Это тоцно. Не он. Арман хороший, но не такой. Элис, это сделала ты. И ты — пёс бездны. Если ты примешь это, если возьмёшь себе эту силу, то сможешь отдать мне ту, другую. И мы победим Великое ницто. И остановим разрушение мира.
— Нет, — прошептала она, — нет.
Эйдэн не стал возражать. Они скакали неторопливой рысью, и звёзды освещали степь — луну скрыла рваная туча.
— Как ты догадался, что это я? — пропищала Элис жалобно.
— Потому цто любая бы ударила меня, когда я угрожал. Нетвёрдо, может быть, не насмерть. Но в тебе нет зла. Совсем. Прости, мне нужно было понять, цто именно ты и есть та сестра воронов из легенд. В которой нет зла.
— Нет, я… я про волка.
— По глазам. По испугу в них. Потому цто, если это была не ты, то где ты?
Элис положила голову на его плечо, а потом тихо спросила:
— А что на это скажет мой муж? Как Кариолан отнесётся к тому, что его жена — Пёс бездны?
— Он тебе не муж, — устало выдохнул Эйдэн. — Ты — сестра воронов. Сестра не может быть женой. Хорошо, цто между вами ничего не слуцилось.
Девушка задумалась. Надолго. А затем выдохнула Третьему ворону на ухо:
— Это сделал Гарм. Он разбудил Аврору. Я сейчас поняла это…
А в это время по ночной степи на северо-запад мчался маленький светлый пёсик, бежал, не обращая внимания на усталые, расцарапанные степными колючками, замёрзшие лапки. Не оглядываясь, не останавливаясь. Бежал, чтобы успеть.
ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных
*бартарлаг — строго говоря, это переводится скорее не Пёс бездны, и даже не волк бездны, а скорее смерть мира, или смерть света, смерть всего сущего. В языке кочевников «барт» это и свет, и мир. А смерть обозначается несколькими словами и редко называется вслух. То есть, есть понятие «смерть насильственная», «смерть от старости», «смерть» давняя и пр.8
*Там была змея, и она напала на меня — тут отсылка к прошлой книге, напоминание о том, как Шиповничек сражалась со Великой Чумой. Элис встретилась не с чумой, с малой смертью Кариолана, появившейся в результате раны…
Луна освещала окрестности. На стенах никого, кроме дозорных, уже не было, и Марион, опершись о зубец крепостной башни, любовался до странности ровной землёй, плоской, как лепёшка. В ушах звенели шпаги, гудела земля от грохота орудий. Принц запахнулся в короткий плащ, жадно вдохнул воздух.
Ну что ж. Когда-то это должно было случиться.
Однажды он уже встретился со своими страхами в зеркальном коридоре Вечного замка. А теперь всё тоже нужно было пройти и в жизни. Снова.
Марион ненавидел войну. Все эти крики и рыдания раненных, изувеченных людей. Кипящую смолу, льющуюся на живую плоть. Запах пороха и гари. Ярость, превращавшую людей в животных. Страх, пахнувший мочой. Ненавидел себя, потому что ужас в сердце взвинчивался в злость, превращая среднего принца в голодного зверя. «Кто бы мог подумать, — заржал как-то Дезирэ, вытирая шпагу и с любопытством заглядывая в лицо брата. — Пусик Марион скрывает в себе чудовище». И присвистнул одобрительно.
Перед боем, во время боя «пусик Марион» не слышал своего сердца, лишь разум — холодный и беспощадный. Он отправлял гвардейцев на стены, не размышляя о том, сколько из них погибнет, сколько станет калеками. Ни жалости, ни страха не было в принце. И, подавая пример другим, Марион первым прорывался на стены…
Но после…
