Заблудившись в собственных рассуждениях, я рассеянно рассортировала письма, так же рассеянно раздала их вестникам, а затем однозначно решила переписать ответ. Чтобы все было прозрачно, понятно, по-взрослому. Вышло, правда, совсем не две, а целых двадцать три строчки. Зато там было все по-взрослому. Я пояснила и предусмотрела все, чтобы Рейтор правильно понял, что именно я имею в виду, когда говорю одно, а не другое, потому что…
Когда дверь в бюро в очередной раз открылась, за ней стояла сухощавая мужская фигура, и это был не Рейтор.
— Отец…?
Визита я не ожидала, вскочила, заодно судорожно запихивая исписанный лист глубже в недра стола. Отец хмуро прошел до стойки, оценивающе посмотрел по сторонам, смерил взглядом мой стол и, наконец, посмотрел на меня. Я спрятала глаза, смущенно выровняла криво лежащий карандаш.
— Здравствуйте, папа.
Мама учила меня на фадийский манер обращаться к отцу на «вы».
Может из-за этого «вы» мы никогда не были особенно близки. А может от того, что я родилась девочкой. На дистанцию я не обижалась: обычное положение дел, что отцы ближе к сыновьям, а матери — к дочерям. Отец Мари, да и отцы многих подружек тоже отделывались от дочерей формальными фразами, предпочитая уделять внимание отпрыскам мужского пола. Если они, конечно, были.
В последний раз мы виделись около месяца назад. Отец работал наблюдателем на границе с Фадией, порой неделями не бывал дома. Одну из таких недель я и выбрала, чтобы переехать — не хотела лишний раз вступать в беседу, которая не сложится.
— Как ваше здоровье? Вы в бюро? Или ко мне?
— Здоровье терпимое… Мать сказала, что ты сняла комнату, устроилась на работу. Решил убедиться… — отец не договорил.
По плечам прошелся холодок неодобрения. Я поежилась.
— Я говорила вам о намерениях…
— Я полагал, ты фантазируешь.
— Это были намерения, я предупреждала.
— Ясно.
Теперь я расслышала еще и упрек, что не сказала о работе. Наверное, Мари сказала своей матери, а та — моей. Вот весть дошла и до отца.
— Я не хотела рассказывать, пока не буду уверена, что точно устроилась… — оправдываться не хотелось, но пришлось. — Я собиралась прилететь к вам, и рассказать в ближайшие дни.
— Ясно.
Разговор не ладился, выходил неловким, обрывистым. Отец сделал круг по бюро, явно не зная о чем, еще говорить. Я тоже не знала, но не хотела, чтобы он был недовольным. Поспешно начала болтать, рассказала про подъемник, про Норда с пауком в ухе, как поливала его водой. Старалась рассказывать в лицах, как можно забавнее, но отец так и не улыбнулся.
— Чушь, — резко отметил он. — Зачем все это, Касия? Тебя не выгоняли из дома. Живи спокойно.
Он в очередной раз оглядел полки стеллажей, будто пытаясь прочесть ответы в них. На меня старался смотреть как можно меньше.
Самые сложные атаки — невидимые. Я стиснула зубы.
— Чтобы не сидеть сложа руки… Я говорила, что хочу чем-то заниматься.
— Ты сидишь здесь.
— Я не о том сидении… Я не хочу просто ждать. Мне нужно что-то делать!
«Нужно что-то делать» — я говорила уже десятки раз. Он не понимал, или не желал понимать, или понимал, но не желал принимать.
Отец помолчал. Он еще раз посмотрел по сторонам, в процессе проскальзывая взглядом по мне как можно быстрее. Я стояла перед ним. Сцепив пальцы, чтобы не развалились руки, глядела на стол, где лежала раскрытая инструкция. Одно из правил бюро — никаких личных разговоров в рабочее время. Хорошее правило… Казалось, не одна я жду, когда беседа закончится; что отцу тоже обременительно, неловко, и не о чем разговаривать.
— Ясно, — отец чуть смягчил тон. — Прилетай, когда… Мать хочет тебя видеть.
— Конечно, — я кивнула, продолжая неотрывно глядеть на инструкцию.
Как только отец вышел, я, наконец, смогла сесть. На несколько минут я просто застыла, уставившись на стол. На нем был уже мой порядок, не Ладин. Книга учета под правой рукой, инструкция под левой, еще шесть отправлений посередине, несколько карандашей, мои черновики и заметки. Возможно, отец прав — все чушь. Возможно, стоит признать, что работать приемщицей не по статусу, повиниться перед Анием, вернуться к родителям, слушать, как меня называют долгосидкой, начинать летать на встречи в клубах, где можно встретить приемлемого вдовца, или холостяка, или такого же долгосида… Надо лишь присмотреться, может зря я так…
Рейтор появился совсем не вовремя. Мне не хотелось ни улыбаться, ни говорить, ни смотреть кому-то в глаза, ни писем. Коротко поздоровавшись, я замолчала, оформляя вестнику полагающиеся по очереди посылки. Натужно скрипел только грифель, оставляя на листах слово за словом. Рейтор заговорил первым:
— Не желать дожидаться, а желать делать — и делать — достойно. Я бы не стал стыдиться своих решений на вашем месте, миса Касия.
Я споткнулась на адресе, чувствуя, как мужчина смотрит на меня.
— Вы слышали?
— Да, извините, я прилетел раньше. Снаружи были слышны голоса. Я дождался, когда вы закончите.