— Я раньше не слышал такого произведения. Ты очень хорошо играешь. Знаю, о чем говорю! Ведь я много лет пел в церковном хоре, ноты знаю. Музыка будто льется у тебя из души!
— А маме не нравится…
— Придирается! — махнул рукой старичок.
Зоя продолжила играть, а старичок всматривался в какую-то точку впереди себя и вслушивался в дивную мелодию. Пальцы Зои очень быстро озябли и покраснели. Она закончила играть, уложила скрипку в футляр.
— Скоро Пасха… — задумчиво протянул старичок.
Зоя поняла, что ему одиноко и хочется поговорить, поэтому повернулась к нему.
— Да.
Они сидели рядом, глядя на старинные особняки и на белокаменный Софийско-Успенский собор, что возвышался перед ними на горе, будто парил высоко в небесах.
— Прихожу сюда каждый год перед светлым воскресеньем, чтобы вспомнить друга детства.
— А что с ним? Он уехал? Или его уже нет в живых?
Старик неуверенно посмотрел на нее и ответил:
— Давно уже нет. Убили его тут, возле того дерева.
— Правда? — удивилась Зоя.
— Угу. Евсташка его звали. Мы шли на занятия в гимназию мимо того дома… — он кивнул на двухэтажный особняк. — Ты, наверное, знаешь, что раньше там сам Царь жил?
Зоя кивнула.
— Дом был обнесен высоким забором из неотесанных досок. Мой друг решил через него на царских дочек поглядеть. Дело молодое! Тогда родителей-то их уже увезли в Екатеринбург, девочки оставались в доме одни со слугами, ухаживали за больным братом. Залез он на березу и давай высматривать… — старик бросил быстрый взгляд на Зою, будто раздумывал, стоит ли продолжать рассказывать ей об ужасах того времени, однако все-таки решился.
— …один солдат прицелился и выстрелил ему в грудь. Повалился мой дружок, как тряпичная куколка на земь. Я к нему. Евсташка, говорю, друг дорогой, вставай! А у самого слезы текут, не вижу ничего вокруг, все расплывается. Он не ответил, только смотрит в небо и молчит, будто увидел ангела. Лицо светлое такое было. Кто-то из солдат крикнул мне: «Тякай отсюдовы, парнишка, пока и ты пулю в лоб не получил».
Старичок вытер побежавшую по морщинистой щеке слезу старой шапкой. Зоя протянула ему носовой платочек, но он отказался.
— Звери, просто звери! Что творили! — старик начал безостановочно рассказывать; воспоминания, казалось, захлестнули его, и он будто снова оказался в революционной России. — И убивали, и люд честной обворовывали в городе. Помню, однажды в Вербное воскресенье, сразу после крестного хода, большевики арестовали епископа Гермогена прямо возле церкви. Его схватили и увели к солдатским баракам. Только украшенная драгоценными камнями митра упала и покатилась по земле. Комиссия по борьбе с контрреволюцией быстро издала ордер на арест по обвинению в участии в заговоре. Народ в городе взбунтовался, купцы предлагали за него выкуп. Солдаты же учинили обыск в доме епископа и домовой церкви. Вместо свечей перед иконами ставили сигаретные окурки и трогали грязными руками алтарь.
— И что с ним случилось потом? — охнула Зоя.
— Его быстро увезли в Екатеринбург. В пути солдаты сбрили ему бороду под всеобщий хохот и улюлюкание, одели в гражданское, чтобы его никто не узнал во время поездки. Там он некоторое время сидел в тюрьме и рыл канавы вместе с другими политзаключенными. Но однажды Тобольская епархия отправила прошение на пересмотр его заключения, и Совет почему-то согласился. Чудо, не иначе. Решили вернуть его обратно в Тобольск под присмотром отряда матросов. Только вот в пути моряки осерчали на него, узнав новости о поражении их армии и гибели товарищей. Сорвали на нем зло. Привязали груз к телу епископа и сбросили в реку. Воды Тобола сомкнулись над ним. Бессмысленное убийство! И сколько таких было!
Старичок посмотрел на Зою и сказал, опомнившись:
— Ах, зачем я рассказываю об этом ребенку!
— Я уже не ребенок, — возмутилась Зоя, — мне уже десять лет!
— Ух! Какая бойкая! — хихикнул дед и окинул взглядом городской парк. — Весна в этом году приятная. Как тихо вокруг! Душа радуется, когда нет войн и революций.
На руку старичка села бабочка-крапивница с оранжевыми крыльями в черную крапинку.
— Вот и первая весточка праздника. Пойду, — сказал старик, — надо куличики ставить в печь. С наступающей Пасхой!
— И я пойду, — попрощалась Зоя. — До свидания, дедушка!
Он махнул ей поношенной шапкой, потом накинул ее на седовласую голову и тихо поплелся в сторону деревянных домиков. Зоя же наломала веток вербы с пушистыми серыми зайчиками и отправилась к своему дому на улице Мира.
«Как, должно быть, тяжело потерять близкого друга», — думала она, глядя на букет из веточек.
Зоя зашла в дом и поставила вербы в банку с водой. На втором этаже слышался шорох. В ее комнате! Она быстро взлетела по лестнице и через открытую дверь увидела, что мать держит Потапыча в руках и осматривает обстановку в детской, будто что-то ищет.