– Ба, все не так! Мне всего хватает, ты ни в чем не виновата! Это я! Все я!
На кухне повисла гробовая тишина. Лучи закатного солнца нехотя освещали небольшие квадратики пола возле окна, пора было зажигать лампы, но я не решался отойти от бабушки. Мрак кухни нервировал.
– Включи свет, – хрипло попросила она, будто прочитав мысли, – хоть немного уютнее станет… А я пока чай заварю.
Я поймал себя на мысли, что все это время совсем не заботился о ее чувствах. В голове волчком крутилась единственная проблема – проклятие Гнезда. Ни о чем другом я и думать не хотел… Не мог. Но бабушка этого не знает, в ее глазах я – просто избалованный городской мальчишка, которому необходимо внимание.
– А дом этот никто специально не поджигал, – прервав мои мысли, сказала бабушка. – Кулема – местный алкаш, чтоб ему пусто было, – сигарету на диван уронил, когда чекушку распивал. Повадился там пьянствовать, жена-то его выгнала из дома… И правильно сделала, терпеть еще его, этого прокаженного.
Бабушка разлила ароматный чай по кружкам, достала из залавка так полюбившуюся мне домашнюю выпечку, из-за которой я, кстати, набрал несколько килограммов, и снова села в кресло. Я молчал, пытаясь переварить ее слова. Не могло такого быть! Виноват же Толстый… А если не он? Тогда кто или что заперло парней в сарае?
Продолжать построение логической цепочки не хотелось, становилось жутко от каждой последующей мысли. Еще эта фотография с куклой нарисовалась… Конечно, я хотел отыскать подсказку, чтобы продвинуться дальше в нашем деле по упокоению мертвецов, но этот снимок был бессмысленным. Кому могла принадлежать игрушка? Как искать ее хозяйку? Да и Глебу все это вряд ли поможет… Может, отпечатки – действительно побочный эффект проклятия Гнезда, как он однажды предположил, и, отправляя их на тот свет, мы бродим по замкнутому кругу? Кругу, не имеющему ни начала, ни конца…
Я почувствовал, как теплая ладонь легла поверх моей руки. Видимо, задумавшись, пропустил заданный мне вопрос.
– Что? Что ты сказала?
– Я спрашиваю, чего же вы звать-то его не стали, Кулему то бишь, когда он крышку подпола закрыл? Дали бы понять, что внизу сидите, может, и не было бы пожара вовсе.
– Побоялись, – рассеянно ответил я.
– Ох, – вздохнула бабушка, – сколько же страха вы натерпелись, пока торчали под горящим домом…
«Горящий дом» – сильно сказано, тут скорее подошло бы «горящий диван». Но страху мы, действительно, натерпелись. Бабушка покачала головой и глубоко задумалась. Казалось, за тот месяц, что я у нее нахожусь, она постарела на целый десяток лет… Стало тошно от себя самого.
Раздался стук в дверь, и я вздрогнул. Не слышал, как открывалась калитка, как гость шел через сени, но на пороге показался Глеб, а вовсе не призрак. Я не ожидал увидеть друга до завтра, но, раз он здесь, значит, появились новости. Бабушка заметно напряглась и заявила, что я нахожусь под домашним арестом, а значит, сижу дома.
– Я ненадолго, Анна Петровна. Мы со Славом только обсудим празднование моего дня рождения, и я уйду.
– Это сколько же тебе стукнет?
– Восемнадцать, – улыбнулся Глеб, будто только и ждал этого дня. – Не каждый день становишься совершеннолетним.
– Ладно, – буркнул я, не оценив его актерскую игру. Мне даже стало жутко. – Пошли в мою комнату.
Зашли в спальню, уселись друг против друга. Я выжидающе уставился на Глеба.
– Это не Толстый поджег вас, – выдал он. – Алкаш один там куролесил, от окурка диван полыхнул.
– Да слышал уже. Бабушка рассказала. А парней кто закрыл?
– Не знаю… Но Толстый клянется, что ни к чему не причастен. Про своих ребят толком ничего не знает, но, если бы знал, сказал бы. Я его знатно прижал.
– Когда успел-то? – усмехнулся я.
– Сразу как разошлись, времени-то у меня совсем немного осталось. Я даже еще дома не был… и, откровенно говоря, с удовольствием перекусил бы чего-нибудь.
– Так дуйте обратно на кухню тогда! – позвала бабушка. – От меня еще никто голодным не уходил.
Мы с Глебом переглянулись. Да уж, теперь, кажется, меня будут прослушивать двадцать четыре часа в сутки…
Вернувшись на кухню в компанию бабушки, оба замолчали. Ну не призраков же обсуждать при ней!
– Совершеннолетие, значит, – проговорила она себе под нос. – Знаменательная дата. Но Слав наказан, что толку обсуждать празднование?
Бабушка поставила перед нами тарелки с тушеной картошкой, крупными кусками нарезала собственноручно испеченный хлеб, сразу разлила чай по кружкам, чтобы он немного остыл. Делала все машинально, крепко задумавшись и рассуждая вслух:
– А если не отпущу, потом за всю жизнь себе простить не смогу… Как будто сама девкой молодой не была. Была. И чудила тоже всяко. Помню, как Петров за воротами у яблони поджидал, а я в одной сорочке к нему через окно сбегала. – Бабушка мечтательно улыбнулась, но, увидев наши пристальные взгляды, будто опомнилась. – Ой, да чего уж там! Иди на день рождения.
– Спасибо, ба…
