– Совсем ничего не помню, – огромные глаза так и продолжали глядеть не отрываясь. Теперь стало видно, что они тёмно-серые. С зеленью. Поразительные глаза. – Первое после черноты – это вдруг какой-то парк на окраине. Холодно, я в одном платьишке, да и то в клочья. На ногах босоножки. Чуть не околела, пока до дому добралась. Ключи в комнате, как выходила, чем дверь закрыла?..
– А последнее?
– Последнее? Наверное, вечер, пришла домой… – барышня на мгновение отвела взгляд. – Не знаю. Было что-то страшное…
– Тень? – ляпнул Георгий наугад и, очевидно, попал.
– Может быть, – Ольга как-то длинно и мучительно передёрнулась, а затем крепко обхватила себя за плечи. – Когда пробую вспомнить, становится… не могу объяснить. Нестерпимо так, будто пальцем по голым нервам проводят. И чем ближе кажется, что вспомнишь, тем невыносимее. Пожалуйста, я не хочу вспоминать… Не выдержу…
– Ольга, ну что вы, Ольга… ну… Никитична… – Георгий уже держал её за локти и бубнил про какие-то лишь ему ведомые средства, про секреты и ещё про не пойми что. И то ли наболтанная галиматья возымела действие, то ли последние силы удалось собрать, но готовые брызнуть слезы так и не потекли по щекам, а стиснутые на плечах руки понемногу разжались.
– Вот и чудно, вот и правильно, – приговаривал Георгий, устраивая свой стул ещё ближе и заглядывая в лицо несчастной. – Вот мы сейчас одно упражнение такое… Из практической психологии… Давайте, повторяйте за мной.
Но присказки бабы Агафьи на сей раз ничего не сработали. То есть барышня поверила (почему она верит всему, а не выставила сразу подозрительного визитёра за дверь, Георгий так и не постигал), повторила нужные слова, но преображения, как, скажем, с Крестовским, не было и помина.
А откуда оно будет-то, табличек же Ольга не трогала, даже и не видала? Эта мысль внезапно осенила врачевателя, выведя из подступившего ступора. Однако других средств под рукой не имелось. Почти.
– Вы, Ольга, знаете что… Вы сейчас попробуйте-ка ещё раз представить эту тень… Да, безусловно, но на минуту буквально, на полминуты, а? Так нужно, понимаете? И если снова станет… в общем… повторяйте: «Слово говорю, ходу нет».
Рецепт был, несомненно, шарлатанский, но выхода не оставалось. Барышня жалобно посмотрела на мучителя своими глазищами, затем послушно опустила ресницы и замерла. Георгий же тем временем вытащил прихваченный дерюжный мешок, развязал его, извлёк содержимое и принялся судорожно вспоминать, что и как делалось в приснопамятной полуночной квартире. Прежде всего, кажется, следовало надорвать бумажный уголок, припорошить лезвие и творить им круг, обводя мелом и сыпля сверху всё из того же пакета.
Круг выходил волнистый и кособокий, но, вероятно, годился и такой.
– Слово говорю, ходу нет, – вдруг отчётливо произнесла Ольга.
Георгий вскочил на ноги – никаких видимых перемен в комнате не произошло.
– Слово говорю, ходу нет, – громче и надрывнее повторила девушка, сжимая веки и подбираясь, словно пытаясь втянуться внутрь самой себя. Ей явно было безумно страшно, что-то видимое только ей надвигалось, и это что-то наводило невыразимую леденящую жуть.
– Слово говорю, – Ольга чуть не рыдала от ужаса. Георгий махнул наугад ножом, но никакой пользы не добился. – Ходу нет… – голос начал срываться на хрип.
И вдруг в пылинках зелья, стряхнувшегося с анастасьевого лезвия, отчётливо промелькнул край блёклой, неразличимой прежде тени. Георгий мгновенно подхватил щепоть порошку и взметнул его в воздух перед собой. Тут же с левой стороны, у самой границы круга обозначилась вертикальная зыбь, бесформенная, тёмная, текучая, правда, много меньше и жиже, чем в комнате Долгова. Лезвие наотмашь рубануло, зыбь отпрянула, но исчезать и не помышляла.
– Слово говорю, – послышалось будто сквозь перину, и тут время завязло. Георгий скользнул к краю нарисованного барьера, увернулся от подавшегося к нему тёмного выроста и, заметив в глубине тени особо густую крапину, шарахнул ножом прямо в неё. Зыбь взвилась, затрепетала и… рассыпалась, будто рой пузырьков размылся в недвижной воде. Вечность ничего не происходило, а затем время снова обрело привычный ход.
Стоявшая в круге Ольга вдруг осела и повалилась бы на пол, не успей Георгий её подхватить. На реанимацию ушло порядочно неправильных и, по-видимому, не особенно нужных усилий. Наконец глазищи открылись и осмысленно глянули.
– Как вы себя чувствуете? – спросил Георгий, смутно подозревая, что любезности ждать не надо.
– Спасибо, сейчас лучше, – голос звучал хоть и слабо, но мягче и полнее. – Что это было?
– Ничего серьёзного… Побочный эффект… ну, в общем… Правда получше вам?
Ольга кивнула и улыбнулась, кажется, впервые за всё время, и вышло это настолько солнечно и мило, что… Славная ведь какая девчушка, правда славная. Весьма.
– Вспомнили что-нибудь?
– Представьте, нет. Последнее, что помню, – огромная прозрачная тень… А потом – сразу парк. А в промежутке – ничего. Может быть, и меня…