Поток разноцветных машин течёт по шершавому асфальту, мигая причудливыми огоньками и завязая у поворотов.
Женщина в красной дутой куртке толкает перед собой коляску на мягком ходу, поправляя её откинутый козырёк.
– Кошка, мышка, завитушка! – девочка и мальчик, оба лет шести, в пальтецах и вязаных шапочках бегут вприпрыжку из соседнего двора; зацепившиеся языками бабушки шествуют следом. – Кошка, мышка, завитушка! Получается избушка!
На островке в глубине широченного тротуара деревянная горка, качели и – действительно – подобие разрисованной избушки. Вокруг неё уже возятся, и ткущийся на глазах остов нового, небывалого мира виден так ясно, что можно лишь дивиться, как он не прорвётся в повседневность и не заслонит собой всё то, что мерещилось ранее.
В подвалах блочных домов таятся клады; в парадных с размалёванными дверями скрываются дворцы; каждая секунда, проплывая, дарит осколок огромной тайны, величайшего приключения, которое только ждёт разгадки, проживания, собственного начала…
Мальчишка стоял там, где и должен был, – в конце тротуарного газона. Узенькие плечи смешно и остро топорщились. Солнце ослепительно горело на белом металле пуговиц. Георгий не видел этого, как не мог разглядеть и лица. Единственным, что полностью приковало, захватило всё его естество, были смотревшие в упор глаза, затягивающие, полные золотистых искр… Или это только вспыхивали отражённые солнечные блики? Глаза заслонили собой улицу, город, и замерший антиквар вдруг увидел себя самого, нелепо застывшего посреди аллеи в расстегнутом коротком пальто и с чёрной сумкой на плече. Он видел себя так ясно, словно отошёл от собственного тела на несколько шагов и обернулся; заметна была даже разболтавшаяся нитка второй пуговицы (вот чёрт, нужно сегодня же подшить). Видение поплыло, Георгий с силой заморгал, а когда взглянул вновь, никого уже не было на никлой газонной траве, лишь он один недвижно стоял у края пешеходной дорожки.
В беззвучии, властвовавшем в теле, что-то начало густеть, стекаться, обращаясь в низкое рокочущее гудение, – клокотал схороненный в кармане телефон.
– Сорока? – в первое мгновение Георгий не узнал собственного голоса, сипловатого, но отдававшегося даже от тротуарного асфальта. – Ванятко? Да, родной, слушаю. Нет, Пирогов оказался не наш. К тому же преставился. Тутошний преставился. А вот этого не знаю. Но почему-то мне кажется, что ничего не найдём. Точно. Полагаю, он так хотел. Долго объяснять, старик. Знаешь что? Сказка твоя халтурная – не такая уж и гадость. Серьёзно. Детей, видишь, убедила. Что? Поведаю, непременно поведаю. Танька приехала? Ну и брависсимо: хочу видеть вас нынче же. А часов в семь. Бесподобно. Помнишь ресторан, где мы в прошлом году… Именно. Я угощаю. И ещё это… Задание тебе: вытащи Терлицкого. А было бы просто, я бы сам взялся. Кто у нас артист? Вот и подтверждай профессию. Делай, чего хочешь, но чтобы Михалыч был. Телефон его имеется? Дивно! В семь!
Георгий убрал трубку, повернулся и уверенно зашагал от перекрёстка направо. Почему-то он безусловно знал, что направление это верное, хотя прежде сюда осознанно не забредал и не заезжал. В груди было светло и плотно, словно бы зияющая дёргающая язва, пророчившая столько лет мучительную гибель, обернулась вдруг еле видной царапиной, уже затянувшейся и отбросившей корку. Солнце заливало глаза, и ему вторил горячий, отчётливый огонёк под ключицами. И этот сдвоенный свет отражался во всём вокруг, вливался в ток времени и начинал вытворять немыслимые штуки: вот попались прохожие с лицами, как карнавальные маски; вот спицы на автобусном колесе завертелись в обратную от хода сторону, будто на киноплёнке… Река глянула так далеко, словно мост, по которому шёл Георгий, вздымался на сотню метров; а эта улица, похоже, встречалась когда-то в Праге… Или Лиссабоне? А может быть, и там, и там…
Мусор жил своей жизнью, которую прекрасно понимал не только ветер, но и дворовые коты, и воробьи, и все они обсуждали эту жизнь, как старушки на английских раутах. Крупная рыжеватая собака беззлобно лаяла на незнакомую кошку в полуметре от себя; та же не огрызалась, не бросалась наутёк и не выпускала когти, но с достоинством выгнулась и смотрела на пса в упор: похоже, и здесь беседовали.
Сказка зимы мешалась в воздухе с последним днём мая, тайны колыбельных – с плащами и рунами, и это, только это было настоящим, подлинным, живым.
Уже у самой двери Георгий вновь вытащил трубку. Действительно, не забыть бы…
– Василий, брат, Сергеевич? Ты не на сцене, надеюсь? Ага! Завтра? Ну, завтра будет завтра, а пока вот что: приходи-ка вечерком… С Таракановой, естественно, коли она нынче не пляшет… Ну и очаровательно. Куда? А я тебе скину сейчас адресок: очень славное заведение. Приглашаю. Да. Что? Даты нет. Точнее, есть: на календарь глянь, какое там нынче число? Вот его и станем отмечать. Не шучу. А ты споёшь. Споёшь, и не ломайся.