– Ангелина Семёновна? И я вас. Что? Как раз напротив: вышла статья, так что чист я перед богом и людьми, а вы перед сатрапами. Да. Ага. Нет, в следующем-то году проблем возникнуть не должно, но я о другом: решил я тут снова в поля. Не ослышались. Разумеется. Об этом ещё поговорим, но я и не думал шутить. Да-да. Всё будет, а с вас, научная моя комиссия, финансы… А вот те самые научные, я же не на пляж намылился. Безусловно. Предоставлю. И заявку напишу. Экспедиция. Хорошо, в понедельник подробности, а вы пока размышляйте. Ну и славно, что обрадовал. Да, передайте, пожалуйста, Киру Ивановичу, что его гипотеза о музыке гениальна. Именно в такой вот формулировке. Сам не представлял, что когда-нибудь это скажу. До встречи!
Георгий убрал телефон и остановился. Он был уже совсем близко к заветному шлагбауму и распахнутым воротам лечебницы, по другую сторону рыжего кирпичного корпуса. Прямо перед ним высилось ещё одно здание, видимо, размещавшее в себе здешний роддом. Тут тоже толклись, кучковались и ждали. Те, кто дождался, с гомоном и суетой кружили вокруг вышедших, то и дело пытаясь заглянуть в их прижатые к груди драгоценные свёртки. Свёртки вели себя степенно.
– А нам прямо сегодня ещё и БЦЖ сделали. Но, вроде, обошлось…
– …соску не берёт в принципе. Плюет, и дело с концом…
– Помнишь, я же говорил: ещё потеплеет.
Последняя фраза, произнесённая знакомым хрипловатым голосом, заставила Георгия буквально взвиться на месте. Он начал озираться, пытаясь определить, кто её произнёс, но куцые процессии, перекрывая одна другую, двигались столь резво и беспорядочно, что высмотреть никого не вышло.
Впрочем, мало ли? Чего такого прозвучало в этих будничных словах? Ну говорил кто-то хриплый, ну потеплело, вот и вся интрига. И никак к ней будто и не пристал коротышка из дома на погосте…
На чёрной земле газона по правой руке что-то матово поблёскивало. Георгий нагнулся, подцепил двумя пальцами и выволок на свет небольшой фарфоровый осколок. Он был на редкость ладным, словно кто-то специально старался оставить края поровнее. Давленные узоры, прорисовки, зеленоватая и розовая глазурь… Георгий мог поклясться, что держит кусок той самой чашки, в которую низкорослый притворяла с карельского некрополя цедил подаренную водку. Более того, объемный орнамент по окружности с миниатюрой в серёдке был поразительно знаком: лаконичные, характерные перекрестия… Очень удобные для черчения в пыли и на песке… А сама картинка – тут уж и вовсе сказать нечего: крохотная фигурка на озёрном берегу…
Куда ж его положить-то, осколок этот, чтобы не раздавился ненароком? Георгий в который раз начал искаться по карманам и пазухам, забрался в крохотные клапаны на подкладке и в самые дальние углы сумки: нужной тары не нашлось. Хотя что там топорщится такое в боковом пенале? Антиквар аккуратно оттянул собачку молнии, запустил внутрь руку и извлёк… тёмно-синий дерюжный кисет, целехонький и девственно чистый. Ошибиться было бы куда как легко, кабы не маленький узелок на ткани, прямо у самого шва. Вот и сгодилось новое зрение. «Кто науку превосходит – каждый день по кошельку находит…»
Георгий долго смотрел на кисет, потом перевёл глаза на осколок, нагнулся и осторожно пристроил свою фарфоровую находку на прежнее место. Матовый кружок мгновенно затерялся среди комков непросохшей земли, но для верности антиквар слегка вдавил его в грунт, привалив сверху горстью вязкой, нашпигованной всяческим сором почвы.
Обтерев руки о добытую из закромов салфетку, Георгий погрузил ладонь в правый карман пальто, осторожно вынул маленький свёрток, размотал потёртую тряпицу и принял щепотью лоснящуюся полированную латунь. Индус невозмутимо глядел на своего хозяина, и словно бы другие земли и времена, другие, небывалые миры, знакомые этому вестнику из почти забывшегося детского вчера, готовы были выказаться, проступить в каждом предмете и шаге, в каждом мгновении плещущей вокруг бесконечности. Георгий бережно положил фигурку в холщовый мешочек и привычным уже движением привесил на грудь свою дерюжную ладанку. Новая поклажа не ощущалась совершенно.
– Калита! – произнёс этнограф, дивясь царящему внутри безмолвию, и вместе с очередным кортежем направился мимо родильного корпуса к вожделенному выходу.
Солнце играло отблесками на стёклах и поручнях, запутывалось в чудом уцелевших остатках листвы, отражалось радужными размывами в чёрных лужах. Желтоватый утоптанный песок, отчего-то заполнявший газон слева, пестрел цветными осколками, обронёнными клочками и прочей мелочью, неожиданно видной и будто бы затеявшей переклик на слышном ей одной наречии.
Двое поджарых ларёчников потчевали на углу дворовых собак ароматными жареными обрезками. Собаки чинно вкушали, не скандаля и без суеты.
Мир не то чтобы замедлился, но из него словно вытащили какую-то шестерёнку, сверх сил тянувшую за углы полотно бытия и понуждавшую его дрожать, проскакивать рывками, комкаясь и истаскиваясь. Предметы и звуки стали различимы, впервые оказалось возможным видеть и слышать то, что делается прямо сейчас, именно в это мгновение.