– Потому что вершники. Таково старинное величание волхвов, но и здесь путаница, ибо не от них, а от нас идёт имя. Впрочем, тонкости как-нибудь в другой раз. А устроителем ума уместнее бы назвать самого Козлова.
– Вправду?
– Разумеется. И Козлова, и ученика его Константина Карсавина. Да-да, не удивляйтесь. Они были не просто знакомы, Константин Платонович совершенно переменился под влиянием козловских идей. Как преобразился потом и желторотый студент Карсавина – Фёдор Пирогов…
– Фёдор Иосафович?
– Видите как? А сколько было и других, менее говорящих вам имен, чьи хозяева выкорчевались из безысходной топи вослед зажжённому ими огоньку, и скольких потом вывели сами. Как метко вы называли подобное: «прикрывать рукой фитиль»?
– Но почему же тогда ничего не осталось-то, почему памятников нет, рукописи пропали, следов отыскать невозможно? По крупицам ведь и то не собрать.
– А почему спасший вас не единожды защитник рассыпался в пыль, и, между прочим, тоже не собрать, хоть тресни? Нужна ли глиняная плакетка, когда её роль исполнена и запечатлена в вечности?
– Но они-то не плакетка! Дочь Карсавина полжизни надрывается, чтобы отыскать и сберечь память о папе, а находит только эту вот пыль – ни собрать, ни склеить: ушёл человек, и даже могилы не осталось. А Пирогов? Он-то куда девался? Был он вообще? Ведь уверяют, что и не существовало такого, а значит, и умереть он не может!
– Так это святая правда – не может. Ни он, ни другие. Кабы знали, что по привычке называют смертью, человечество хохотало бы до слёз, но не об этом сейчас речь. Те, кто настоящие, истые – не уходят. Становятся сильнее, мудрее, но не уходят, лишь спускаются с подмостков. Смерть – для мертвых, что себя ещё заживо погребли; Василий Сергеевич потешно их этак зовёт, кажется, местечковые? Перестаньте гоняться за тенью, Георгий Игоревич, у вас предостаточно действительных забот, и их нельзя передоверить. Прикрывайте огонек, что тлеет за грудиной, или, как сказал бы мой дивный соратник, – в середухе. Есть надежда не опоздать.
– Куда?
– К самому себе. Вы уже на пороге, остался лишь шаг. Потом будет иначе, и старания потребуются другие. А сейчас – шаг. Важный, сложный; не ошибитесь, переступая. Потому что к этому превращению вы и шли, именно о нём пытались сказать ваши любезные козловы, пироговы и тьма других. Не менс-эдиторов, тьфу бы на слово паршивое. Предтечи превращений, властители чудес, ворожители судеб. Ведь не заумь и не шарлатанская волшба – но их и только их чудеса подлинные. И ваши, если не обманетесь, шагнув. Смотрите!
Георгий повернулся к поросшему травой холму, куда направлялся во время беседы, и обнаружил, что тот не стал ни на пядь ближе. Странной конфигурации возвышенность вздымалась впереди, прочерчивая на фоне ночного неба ровную горизонталь, словно бы край земли загибался здесь кверху; бока взгорья скрывались за подступающей с обеих сторон стеной леса, и оставалось лишь гадать, опускаются ли склоны позади зарослей или подъятая равнина так и тянется надолбом в бесконечность.
Изрядно промокший антиквар намерился было спросить, что именно предлагал разглядеть его небывалый вожатый, как вдруг над верхом холма светлой нитью занялась и стала стремительно шириться, переливаясь и набирая силу, горящая золотисто-багряная полоса.
Золотисто-багряная полоса залегла между веками, заполняя голову неожиданной лёгкостью и светом. Георгий вздрогнул и открыл глаза. Похоже, он ненароком провалился в липкую предвечернюю дрёму и теперь совершенно не представлял, сколько проспал здесь, на клеёнчатой госпитальной кушетке.
Впрочем, насчёт предвечерней – вряд ли: на часах было всего лишь три. Странно, получается, будто бы и не дремал вовсе.
Стол напротив пустовал. Стаканчиков с таблетками на нём не было.
Георгий поднялся на ноги, с силой выгнулся, водрузил на плечо сумку и, потоптавшись мгновение, двинулся к выходу.
– Ну как? – спросили вдруг за спиной. – Нашли пропажу свою?
Сестра милосердия Алина как раз закрывала за собой дверь с белёсой стеклянной вставкой.
– Увы! – Георгий картинно развел руками. – Между прочим, хотел спросить про дедушку, который лежал у вас вот тут, в палате этой… С инсультом…
– А… – меланхолично протянула Алина, зачем-то поправляя бейджик. – А он вам кто?
– Никто совершенно. Товарищ у меня тут был, говорит, вот, мол, дедушка, проведать нужно… Я и спрашиваю. – Умер дедушка, вчера ночью ещё. Так в сознание и не вернулся. Но вы же кого-то другого искали, нет?
– Всё верно, искал. И не нашёл.
Георгий повернулся к лестнице и толкнул крашеную створку. Лифт был категорически отвергнут, и антиквар в задумчивости зашагал по угловатым ступеням вниз.
В узких окнах площадок виделось нечто неожиданное и недостоверное: серый с утра кисель неба расчистило до надрывной голубизны, и прятавшееся за тучами солнце, наконец, безудержно лило через грязные стёкла ослепительное тепло, дрожавшее на убогом кафеле маршей.