– Тот из вас, – Дэрмон обвел взглядом собравшихся, – кто вознамерится стать вождем, должен явиться в Руидин, чтобы узнать, откуда мы пришли и почему вы не носите мечей. Те, кто неспособны постичь это, умрут.
– Ваши Хранительницы Мудрости уже предупреждали вас об этом, – сказала Мордэйн, – иначе вы не пришли бы сюда. Вам известно, чем грозит отказ.
Вперед протолкался Чарендин – воин, поперек лица которого тянулся длинный, глубокий шрам. Эту рану нанес ему Мандейн – вожди сходились в смертельной схватке трижды. Поглядывая зло то на Дженнов, то на давнего противника, Чарендин спросил:
– Просто прийти к вам? Тот из нас, кто явится к вам, возглавит Айил?
– Нет. – Темноглазая Айз Седай, восседавшая на резном кресле, укрыв ноги одеялом, будто ей было холодно даже под палящим солнцем, произнесла это почти шепотом, но в голосе ее чувствовалась такая сила, что ее услышали все. – Возглавит Айил тот, кто явится позже. В ознаменование его прихода падет несокрушимая твердыня. Плоть от плоти, кровь от крови вашей, он будет взращен на чужбине, и явится из Руидина с рассветом, и свяжет вас неразрывными узами. Он вернет вас к былому, и он же уничтожит вас.
Вожди септов заколебались, некоторые сделали вид, что уходят, но никто не сделал больше трех-четырех шагов – каждый помнил наказ Хранительницы Мудрости своего септа: «Соглашайтесь, или мы исчезнем, будто нас никогда и не было. Соглашайтесь, иначе мы погубим себя».
– Это хитрость! – вскричал Чарендин. Под суровым взглядом Айз Седай он понизил голос, но в словах его слышался затаенный гнев: – Вы хотите заполучить власть над нашими септами. Но Айил не склоняются ни перед кем – ни перед мужчиной, ни перед женщиной. – Он отвел глаза, избегая взгляда Айз Седай, но упрямо повторил: – Ни перед кем.
– Мы не стремимся к власти, – промолвила Нарисс.
– Нас становится все меньше, – добавила Мордэйн. – Настанет день, когда больше не останется Дженнов, и лишь вы сможете сохранить память об Айил. И вы должны сберечь ее, иначе все тщетно, все будет потеряно.
Спокойная строгость ее речи заставила Чарендина умолкнуть, но тут к ней обратился Мандейн:
– Если вы знаете, что обречены, зачем же делаете все это? – Он указал на воздвигавшиеся строения.
– Таково наше предназначение, – невозмутимо ответил Дэрмон. – Долгие годы мы искали это место и сейчас делаем все для того, чтобы подготовить его, хотя и не к тому, о чем думали поначалу. Мы храним свою веру и исполняем свой долг.
Мандейн всмотрелся в лицо мужчины и не увидел на нем и тени страха.
– Ты настоящий Айил, – произнес он и, не обращая внимания на недовольство некоторых вождей, добавил: – Я пойду к Дженн Айил.
– В Руидин нельзя войти вооруженным, – заявил Дэрмон.
Мандейн расхохотался – дерзость этого человека превосходила всякое вероятие. Это ж надо – предложить кому-то из Айил расстаться с оружием! И все же он сложил оружие и шагнул вперед:
– Ну что ж, веди меня в Руидин, Айил. Моя смелость не уступит твоей.
Ранд заморгал, вновь оказавшись перед мерцающими колоннами. Он продолжал ощущать себя Мандейном и чувствовал, как презрение к Дженнам уступает место восхищению. Кто же Дженн, в конце концов, – Айил или нет? Они такие же рослые, у них такие же светлые глаза, и они носят такую же одежду, правда ни у кого из них нет вуалей. И ни у кого нет оружия – ведь нельзя же считать оружием подвешенные к поясу ножи, пригодные разве что для кухонных надобностей. А что за Айил без оружия?
Ранд понял, что стоит ближе к следующему ряду колонн и гораздо ближе к Мурадину, чем прежде. Во взгляде айильского воина застыл ужас.
Ранд шагнул вперед. Пыль заскрипела под его ногами.
Его звали Родриком, и от роду ему было не больше двадцати лет. В небе ярко светило солнце, но лицо его было закрыто вуалью, и он держался настороже. И копья свои он держал наготове – одно в правой руке, а остальные – в левой, под небольшим круглым щитом, обтянутым бычьей кожей. Внизу, к югу от холмов, на выгоревшем, покрытом бурой травой плоскогорье, среди чахлых и пожухлых кустов, находился Джеордам. Волосы старика были совершенно белыми – наверное, такими же, как снег, о котором говорилось в старинных преданиях, – но глаза его не утратили остроты. Он примечал все, что творилось вокруг, хотя и смотрел на мастеров-колодезников, которые поднимали на поверхность бурдюки с водой.
