Да, этот малый действительно мало походил на Тома Меррилина. Тот постоянно таскал с собой арфу или флейту, а чаще всего и то и другое сразу. Мэт примял табачок и уже благодушно попыхивал оправленной в серебро трубкой, когда менестрель встал в достойную короля позу – так обычно поступал и Том Меррилин – и, ударив по струнам, запел:
Это был зачин древней песни «Мидинский брод», повествующей о Манетерене и битве, случившейся незадолго до начала Троллоковых войн. Непонятно, почему Натаэль выбрал именно эту песню, но исполнил он ее мастерски, хотя его манера, разумеется, не имела ничего общего с высокопарной декламацией Тома. Звучный напев привлек к костру целую толпу айильцев. Злокозненный Аэдомон повел войско Сафера на ничего не подозревавший Манетерен, предавая все на своем пути огню и нещадному разграблению. Люди, объятые страхом, бежали от его войска, пока король Буйрин, собрав манетеренских храбрецов, не встретил сафери у Мидинского брода. Три дня продолжалась неравная битва, и стойко держались манетеренцы, хотя и уступали врагу в числе. Воды окрасились кровью, тучи стервятников закрыли небо. Но таяли ряды манетеренских героев, и на третий день, когда надежды почти не осталось, Буйрин со своими воинами бросился в отчаянную атаку через брод и глубоко вклинился в строй Аэдомоновой рати, стараясь повергнуть самого Аэдомона и тем переломить ход боя. Но бесчисленные силы сафери сомкнулись вокруг горстки манетеренцев, окружив их со всех сторон. Судьба героев была предрешена, однако они, встав живой стеной вокруг своего короля и знамени Красного Орла, продолжали сражаться, не помышляя о сдаче.
Натаэль пел о том, как отвага этих людей тронула даже сердце Аэдомона и он с почетом отпустил оставшихся в живых противников, а сам со своим войском вернулся в Сафер.
Отзвучал последний аккорд. Айильцы, выражая восторг, засвистели, заулюлюкали и стали стучать копьями о щиты.
Конечно, на самом деле все тогда было не так – уж это-то Мэт помнил прекрасно. «Свет, не надо! Я не хочу!» Но он был не властен над нахлынувшими воспоминаниями.
…тогда он не советовал Буйрину принимать предложение Аэдомона, но король ответил, что даже самый ничтожный шанс на спасение лучше, чем ничего. Запомнилась Мэту и блестящая черная борода Аэдомона, торчавшая из-под скрывавшей лицо кольчужной сетки. Аэдомон и вправду отвел своих копейщиков, выждал, когда строй направлявшихся к броду манетеренцев растянулся, и тогда нанес удар. Поднялись таившиеся в засаде лучники, налетела конница…
…Мэт сильно сомневался насчет последующего возвращения Аэдомона в Сафер. Последнее, что он помнил о битве у брода, – то, как, пронзенный тремя стрелами, стоя по пояс в воде, из последних сил пытался удержаться на ногах. Затем провал, и новые воспоминания…
…где-то в лесу шла отчаянная сеча, и Аэдомон, с поседевшей уже бородой, повалился со вздыбившегося коня с копьем в спине, причем роковой удар нанес ему не защищенный доспехами безусый юнец…
Пожалуй, даже провалы в памяти были лучше этих сумбурных видений.
– Тебе не понравилась песня? – спросил Натаэль.
Мэт не сразу понял, что менестрель обратился к Ранду, а не к нему. Ранд потер руки, задумчиво поглядывая на маленький костерок, и, помедлив, сказал:
– Я не считаю, что оказаться в зависимости от великодушия врага – мудрое и правильное решение. А вы как думаете, Кадир?
Торговец тоже помешкал, посмотрел на льнувшую к нему женщину и наконец ответил:
– Не мое дело размышлять о таких вещах. Я думаю о барышах, а не о битвах.
Кейлли хрипло рассмеялась. По крайней мере, пока не заметила улыбку Изендре, снисходительную к женщине, из которой можно сделать троих; затем ее темные глаза опасно сверкнули из этих складок жира.
