– Эта женщина меня со свету сживет, – пробормотал Кадир. – Быть может, если вам будет угодно, милорд Дракон, мы поговорим в другой раз?
Купец торопливо направил мула к возглавлявшему караван фургону, то и дело подгоняя животное, и с поразительной ловкостью перескочил с седла на козлы, а поводья привязал к вбитому в стенку фургона железному кольцу. Затем и он, и Изендре скрылись внутри и больше не появлялись, пока караван не остановился на ночь.
На следующий день, да и в другие дни Кадир не раз подъезжал к Ранду, улучив момент, когда тот оставался один, и намекал на некие ценные сведения, которые мог бы продать по сходной цене, если будет уверен в своей безопасности. Как-то он сказал, что в обмен на знание можно простить даже самое страшное преступление – убийство, предательство, вообще любое злодеяние, – и заметно огорчился, когда Ранд не согласился с ним. Чего бы Кадир ни добивался, ему явно хотелось оградить себя от возможных неприятностей за то, что мог бы совершить.
– Не знаю, нужны ли мне вообще твои сведения, – не раз говорил Ранд, – но, если даже нужны, остается вопрос о цене. Не всякую цену я захочу платить.
Натаэль тоже отвел Ранда в сторону в тот первый вечер, после того как разожгли костры и между низких палаток потянуло жарким. Менестрель, как и Кадир, тоже изрядно нервничал.
– Я много размышлял о вас, – сказал он, склонив голову набок. – Нужно обладать великим талантом, дабы поведать историю Дракона Возрожденного, Того-Кто-Приходит-с-Рассветом. Того, о ком возвещает несчетное множество пророчеств разных эпох. – Он плотнее запахнул плащ – разноцветные заплаты плясали на ветру. Сумерки в Пустыне коротки, а вместе с ночью быстро приходит и холод. – Что вы чувствуете, думая о грядущей участи? Мне нужно это знать, ибо я хочу сложить поэму.
– Что чувствую? – Ранд окинул взглядом палатки Джиндо. Скольким из них суждено погибнуть, прежде чем придет его час? – Усталость. Я очень устал.
– Не очень-то героическое чувство, – пробормотал Натаэль. – Однако вполне понятное при такой судьбе. Мир держится на ваших плечах, и в то же время многое и многие готовы убить вас при первой возможности, тогда как другие, по своей глупости, надеются, что вы проложите им дорогу к могуществу, власти и славе.
– А ты, Натаэль? Чего добиваешься ты?
– Я? Я – простой менестрель. – Будто в подтверждение своих слов, он откинул край плаща. – Я ни за что не хотел бы поменяться с вами местами. Ведь у вас впереди безумие и смерть. «Кровь его на скалах Шайол Гул» – так ведь сказано в Кариатонском цикле, в пророчестве о Драконе? Вам предстоит погибнуть ради спасения глупцов, которые вздохнут с облегчением, услышав о вашей кончине. Нет, это не по мне.
– Ранд, – произнесла неожиданно выступившая из сгустившейся тьмы Эгвейн. Она куталась в светлый плащ, капюшон был надвинут на лоб. – Мы пришли узнать, как ты себя чувствуешь после Исцеления и целого дня, проведенного на такой жаре.
С ней были и Морейн, чье лицо оставлял в тени глубокий капюшон белого плаща, и Бэйр, и Эмис, и Мелэйн, и Сеана, чьи головы были обмотаны темными шалями. Все они смотрели на него, и взгляды их были спокойны и холодны, как ночь. Даже взгляд Эгвейн. Она еще не приобрела лишенных возраста черт, но ее глаза уже были глазами Айз Седай.
Авиенду, державшуюся позади, он поначалу и не заметил, а когда увидел, ему показалось, что в ее глазах промелькнуло сочувствие. Но если и промелькнуло, то исчезло тотчас, как только она поймала его взгляд. А скорее всего, это ему просто почудилось. Он ведь так устал!
– Поговорим в другой раз, – сказал Натаэль, обращаясь к Ранду, но при этом искоса, в своей странной манере, глядя на женщин. – Как-нибудь в другой раз. – Слегка поклонившись, он зашагал прочь.
– Тебя пугает твое будущее, Ранд? – негромко спросила Морейн, когда менестрель ушел. – Но ведь пророчества цветисты и невнятны. Их можно толковать по-разному.
– Колесо плетет так, как угодно Колесу, – отозвался Ранд. – Я сделаю то, что должен. Помните об этом, Морейн. Сделаю, что должен.
Похоже, ее это удовлетворило. Хотя разве по лицу Айз Седай что-нибудь увидишь? Возможно, она не удовлетворилась бы, даже узнав все.
На следующее утро Натаэль вернулся, потом пришел на следующее, и снова на следующее, и все время он говорил о своей поэме, которую намеревался сочинить, но выказывал при этом болезненное пристрастие к одному вопросу – как Ранд намеревается встретить грядущее безумие и смерть. Видимо, поэму он собирался сложить трагическую. У Ранда же не было ни малейшего желания откровенничать на сей счет. Все, что у него на сердце или в голове, пусть лучше там и останется. Наконец менестрелю надоело выслушивать одно и то же: «Я сделаю, что должен!» – и он отстал. Когда Натаэль уходил в последний раз, вид у него был расстроенный, и плащ яростно трепыхался у него за спиной.
