Гаулу было трудно идти с раненой ногой, поэтому Байн взялась поддерживать его с одной стороны, а Чиад с другой. Айилец попытался было возражать, но Чиад с угрозой проворчала что-то вроде «гай’шайн», и он тут же смирился. Байн рассмеялась, а Гаул, сердито бормоча, позволил увести себя в гостиницу.
Томас похлопал Перрина по плечу:
– Ступай, парень. Спать всем нужно. – Судя по виду и тону Стража, сам он мог обойтись без сна еще дня три.
Перрин кивнул.
Он позволил Фэйли отвести его обратно в «Винный ручей». За ним последовали Айрам, Лойал и Даннил с десятью Спутниками, однако все они как-то незаметно отстали, и в комнатушке на втором этаже гостиницы он оказался наедине с Фэйли.
– Целым семьям приходится довольствоваться куда меньшими помещениями, – пробормотал он. На полке над маленьким камином горела свеча. В других комнатах о свечах и думать забыли, но сюда Марин принесла свечку, как только стемнело, сама и зажгла, чтобы Перрину не пришлось беспокоиться. – Я вполне мог бы поспать на улице с Даннилом, Баном и другими парнями.
– Не будь дураком, – оборвала его Фэйли, постаравшись, однако, чтобы эти слова прозвучали любовно. – Аланна с Верин получили по отдельной комнате, значит и тебе положено.
Перрин только сейчас понял, что Фэйли уже сняла с него кафтан и расшнуровывает рубаху.
– Эй, ты что делаешь? – Он легонько оттолкнул девушку. – Думаешь, я уже и раздеться сам не смогу?
– Ладно, не буду, только ты сними с себя все. Не ленись, а то я тебя знаю. Приноровился спать одетым, а это не дело.
– Хорошо, хорошо, – пообещал Перрин и, когда Фэйли ушла, стащил-таки сапоги и только потом задул свечу и улегся в постель. И впрямь не дело валяться на кровати в грязных сапожищах, Марин такое вряд ли понравится.
Несколько тысяч. Так утверждают Гаул с Лойалом, а они врать не станут. Но могли ведь и ошибиться. Им всю дорогу приходилось удирать да прятаться, тут уж не до разведки. А Люк говорит, что троллоков и тысячи не наберется. Впрочем, Люку Перрин не верил – не мог себя заставить ему верить, несмотря на все его трофеи. Белоплащники сообщили, будто троллоки рассеялись мелкими отрядами. Может, это и правда, только хотелось бы знать, как им удалось подобраться к троллокам настолько близко, чтобы это выведать. Их полированные доспехи и белые плащи так сверкают в лунном свете, что и слепой увидит.
Оставался один способ установить истину – увидеть все самому. Последнее время Перрин избегал волчьего сна, полагая, что негоже ему, рискуя жизнью, охотиться там за Губителем, когда он в ответе за весь Эмондов Луг. Но, может быть, сейчас…
С этой мыслью Перрин погрузился в сон.
Солнце клонилось к закату, заливая деревню косыми лучами. По небу плыли редкие белые облака. Перрин стоял на Лужайке, где сейчас не было ни овец, ни коров, хотя под самым носом у юноши назойливо жужжал овод. На высоком шесте красовалось знамя с волчьей головой. Пусто было и возле крытых соломой домов. Кучки валежника для костров указывали место, где разбили лагерь белоплащники. В волчьем сне редко горел огонь – костры и очаги представали или уже прогоревшими, или незажженными. Воронов в небе не было.
Пока Перрин высматривал птиц, часть небосвода потемнела, и там, как уже бывало, появилось окно. Перрин увидел Эгвейн, стоявшую в толпе женщин. В глазах девушки застыл страх. Окружавшие ее женщины – среди них Перрин узнал Найнив и, как ему показалось, приметил по золотисто-рыжим волосам Илэйн – медленно опустились на колени… Окно растаяло, и на небосклоне появилось другое. Раздетый донага Мэт изрыгал ругательства. Между заломленными назад локтями и спиной под обматывавшими тело веревками было просунуто диковинное копье с черным древком, на груди висел серебряный медальон с лисьей головой. Затем Мэт исчез, и появился Ранд. Во всяком случае, Перрину показалось, что это Ранд – в лохмотьях, в грубом плаще и с повязкой на глазах. Потом истаяло и это видение. Небо снова стало только небом, на котором не было ничего, кроме облаков.
Перрин поежился. Насколько он мог судить, видения из волчьего сна не имели прямого отношения к действительности. Возможно, здесь, где все вещи так легко изменялись, стоило лишь подумать – и его тревога за друзей обретала зримые очертания, воплощаясь в образы. Но в любом случае гадать на сей счет некогда.
Он не удивился, что оказался в длинной кожаной безрукавке на голое тело, но когда потянулся рукой к поясу – там висел не топор, а молот. Потребовалось сосредоточиться на мысли о сверкающем стальном полумесяце, чтобы вместо кузнечного инструмента появилось оружие. Сейчас ему требовалось именно оружие. Молот медленно, словно сопротивляясь, изменился, но топор, оттягивающий теперь ременную петлю, опасно поблескивал. Почему превращение шло так трудно? Перрину же требовался именно топор! На другом бедре, уравновешивая топор, возник колчан, в руке – длинный лук, на левом предплечье – толстый кожаный наруч.
