– Мама, – заговорил он страстно, хмуря лохматые брови, – разве не говорится о священном Джихаде в суре «аль-Бакара», в аяте…
– Помолчи, – строго велела женщина, вскинув руку. Джафар не посмел ослушаться, умолк, но глаза его горели праведным огнем. – Ангелы ведают про то, что ты задумал совершить. Их сердца обливаются кровью от осознания того, насколько близко ты подошел к грани, за которой тебя ждет вечное проклятие Всевышнего!
Джафар в ужасе отпрянул, растерянно пролепетал:
– Все, что я делаю, все во имя Его…
– Нет, сынок, не все, – она покачала головой, с сожалением и укором глядя на своего сына. – Ты собираешься взорвать бомбу невиданной мощи. Этот взрыв в следствии череды событий, о которых тебе не ведомо, приведет к гибели многих миллионов мусульман. Всякая жизнь ценна для Аллаха, ибо тот, кто заблуждается и верует в языческих богов сегодня, завтра может повернуться к Всевышнему лицом и внять словам Его и обрести истинную веру. Желаешь ли ты смерти правоверным мусульманам и тем, кто может ими стать?
– Нет, что ты, мама, нет! Но они, эти проклятые кафиры, они причинили много зла исламу…
– А ты собираешься причинить исламу еще больше! Вспомни, кто тебя надоумил на грех? От кого ты получил помощь в создании бомбы?
Джафар задумался, а мать продолжила:
– Это была кафир, посланница Шайтана, служительница главных врагов ислама: проклятой Америки и богомерзкого Израиля. Из ее уст ты получил наставление, из ее кошелька взял награду, из ее рук принял помощь. Тебя обманули, сынок. Жестоко и коварно.
Джафар в недоумении покачал головой, отвернулся, взглянул в окно. По освещенной фонарями улице все так же прогуливались горожане, проезжали машины, из-за закрытых окон фургона слышался смех, громкие разговоры, песнопения. Неужели мать права? Но как она может заблуждаться, если послана с Небес на землю принести Его слово? Как же глух оказался он, что не распознал намерений Всевышнего, не расслышал Его повелений, а вместо этого ослепил себя собственной гордыней и погряз в корысти, которая разъела душу, как ржавчина разъедает железо! Высшие силы разочаровались в нем, увидели его глухоту и слепоту и послали душу любимого родного человека на землю, позволив ей обрести бренную форму. Что после всего этого он должен сделать, чтобы вымолить прощение Аллаха?
Он повернулся к матери, его черные глаза блестели в янтарном свете уличных фонарей.
– Прости меня, мама, – прошептал он, взял ее руку в свою, наклонился и поцеловал, – пожалуйста, прости.
– Не меня проси о прощении, Джафар, – мягко ответила она и погладила его другой рукой по волосам, – не предо мной тебе следует извиняться, не меня молить о милости. Я – лишь скромный, ничтожный дух на пресветлых просторах рая. Один только Всевышний волен даровать тебе прощение, ибо не преступил ты еще тонкой грани, отделяющей добродетель от греха. Не совершил высшего зла в угоду Шайтану. У тебя есть шанс покаяться и очиститься от скверны.
– Да, – он закивал, – да, мама, денно и нощно буду я молить Всевышнего о прощении, на все свои средства я построю мечети и медресе по всему Пенджабу, я…
– Прежде всего, – перебила она сына, – ты должен отречься от нечестивого дара кафиров.
– Но как? Я не могу разобрать бомбу, не могу уничтожить! Она взорвется чуть больше, чем через сутки.
– Ты должен отдать ее людям, которые явятся к тебе после моего ухода и назовут мое имя. Не думай о том, какая у них вера, ибо ведомо тебе, что Бог един, как бы не называли его разные народы. Люди, о которых я говорю, служат добру, доверься им, и они уничтожат бомбу.
Джафар кивнул, борясь с охватившими душу сомнениями. Отказаться от плана, от великого Плана, над которым работал больше года, сейчас, находясь в шаге от победы. Отдать Око каким-то незнакомцам… Но мать не может лгать, как не может лгать посланный Всевышним дух.
– Ты веруешь в Аллаха, сын? – строго вопросила женщина, словно ощутила его колебания.
– Да, мама, верую! Рьяно и истово!
– Веришь, что перед тобою я, твоя родительница, посланная с небес, чтобы принести тебе волю Его?
– Да, верю!
– Так исполни повеление Всевышнего!
С этими словами женщина наклонилась к Джафару и коснулась губами его лба.
– Прощай, сынок, – шепнула она и медленно растаяла в воздухе.
Эрик и Верещагин торопливо вышагивали по тротуару, едва не срываясь на бег. Могли бы и бегом, но не хотелось привлекать внимания прохожих и полицейских патрулей. Казалось, асфальт плавится под ногами, каждое мгновение ощущалось вечностью. Скорее бы поворот. Вот и он. Свернули. Еще сотня метров. Впереди показался белый кузов грузовика, выглядевший желтым в свете уличных фонарей. Подошли сзади, встали вплотную к водительской двери. Эрик забарабанил кулаком по стальной обшивке.
Дверь распахнулась, взгляд уперся в черное дуло пистолета. Верещагин сделал движение рукой, потянувшись к своему оружию, но бородач на водительском сиденье нацелил ствол на него.
– Не двигаться! – прорычал он по-английски. – Пристрелю обоих!