Архитекторы послевоенных социальных программ собственноручно уподобили свои детища бомбам с часовым механизмом. В Японии семидесятых обошлось без взрывов. Чего не скажешь о странах Запада. Оставим в стороне внешние сходства в топографии и истории (обе страны располагаются на архипелагах у берегов Евразии и знамениты своим имперским прошлым и привычкой к крайне сдержанному поведению – но только в трезвом виде) – на культурном уровне у Японии и Великобритании нет почти ничего общего. Сторонним наблюдателям в глаза бросались сходства двух систем: государственные пенсии с опорой на уплату налогов при получении зарплаты, узаконенный пенсионный возраст, всеобщее страхование здоровья, пособия по безработице и рынок труда с массой ограничений. Но одни и те же меры зажили совершенно по-разному в двух разных странах. Уравнительный характер японской политики был одновременно ее краеугольным камнем, а традиционно преобладавший в обществе конформизм способствовал успеху программы. Прославленный индивидуализм англичан породил огромное количество попыток обмана системы. В Японии заметная вспомогательная роль осталась за фирмами и семьями. Наниматели предоставляли льготы помимо общедоступных и редко кого увольняли. И в 1990-х годах две трети японцев старше шестидесяти четырех лет жили вместе со своими детьми52. Британские же предприятия не стеснялись сбрасывать рабочих со своего корабля, когда обстоятельства складывались не слишком удачно, а рабочие и все остальные охотно отдавали пожилых родителей в нежные лапы Государственной службы здравоохранения. Социальное государство Япония стало экономической сверхдержавой; в 1970-х социальное государство Великобритания, скажем так, шло противоположным курсом.
Британские консерваторы негодовали: система национального страхования выродилась в сочетание государственных подачек с непомерно высокими налогами, которые нарушали привычные стимулы с ужасными последствиями для экономики. Социальные платежи составляли 2,2 % ВВП Великобритании в 1930 году, 10 % – через тридцать лет, 13 % – в 1970-м и 17 % – спустя десять лет, почти на 6 % больше, чем в Японии53. Здравоохранение, социальное обеспечение и социальное страхование оттягивали на себя втрое большую долю государственных расходов, чем оборона страны. А толку – чуть. Затраты на социальную сферу росли, а экономика – не очень, инфляция опережала средний уровень для развитых стран. Что хуже всего, стараниями несговорчивых британских профсоюзов – примитивной забастовке их вожаки предпочитали тактику “медленной работы” – улиткой полз рост производительности (в 1960–1979 годах британский ВВП на работника увеличивался на 2,8 % в год против японских 8,1 %)54. Предельные налоговые ставки по заработкам отдельных людей и доходам от прироста капитала тем временем забрались выше 100 % –
Один человек и его верные ученики считали, что знают ответ. Во многом благодаря им крушение западного социального государства стало ярчайшим экономическим явлением последней четверти века; людей выдернули из спячки и снова поставили перед уже позабытым чудовищем из их ночных кошмаров – риском.
В 1976 году Нобелевская премия по экономике досталась коротышке профессору Чикагского университета. Милтон Фридман подхватил идею о том, что избыточный рост предложения денег, и только он, влечет за собой инфляцию, и переформулировал ее на современный лад, на каковом достижении и зиждилась его профессиональная репутация. Был он и соавтором, пожалуй, самой важной книги по истории денежной политики США, на страницах которой ФРС прямо обвинялась в попустительстве Великой депрессии55. К середине семидесятых его волновало другое: что не так с государством всеобщего благоденствия? В поисках ответа Фридман сел на самолет и в марте 1975 года вылетел в Чили.
