Он запустил вслед за первым огненным шаром второй, затем третий, и даже четвертый и пятый, хотя последний оказался слабее. Он видел, как я использую свои клинки, и сражался на расстоянии, но и в этом он проявил смекалку. Первые четыре огненных шара были нацелены на меня, но последний — его он направил наугад, выбрав целью одно из кресел.
Я оказался недостаточно быстр, чтобы поймать их все. Со вторым огненным шаром разобрался так же, как и с первым, и с третьим тоже, создавая один разлом за другим и гася пламя, прежде чем оно успевало нанести какой-либо ущерб.
Но четвертый оказался чуть быстрее, чуть дальше, чтобы я мог поймать его точно. Мой гравитационный разлом поглотил часть его огня и изменил направление, но остатки мне пришлось отбить рапирой.
Несколько искр попало на ковер, и я знал, что они просто так не погаснут. Как и ничего не мог поделать с последним шаром.
Я поймал себя на том, что рычу от злости.
— Как ты смеешь! — выкрикнул я, скорее восклицание, чем вопрос. Я был в ярости, и хотя создание стольких сложных разломов так быстро истощало, я еще не закончил. Хотя убийца находился вне досягаемости моего Дара, в прошлой жизни я практиковался в метании кинжалов, рапир и всего остального, что мог использовать в качестве оружия.
Я уже продемонстрировал это умение, когда метнул кинжал в Ивана, пригвоздив его руку к двери склада. На этот раз я перехватил рукоять меча и метнул его, словно копье.
Невидимый убийца издал какой-то писк, и по положению его средоточия я понял, что как минимум задел ему плечо.
Я метнул и кинжал, левой рукой, но этот бросок оказался менее эффективным. Он ударился навершием и упал на пол.
Но я уже был рядом с ним и силой воли создал еще один разлом. Неважно, что он был меньше других. Неважно, что он был слабее, и к тому же обычный, а не гравитационный, которые я так эффективно использовал до этого.
Важно было лишь то, что я сократил расстояние между нами до такой степени, что мог положить руку на его невидимую фигуру. Я так и сделал, проведя разлом сквозь него почти наугад, безжалостно разрушая его внутренности, не особо заботясь, сердце это, легкие или что-то еще. Мой разлом прошел сквозь плоть и кости, словно их и не было, и человек издал болезненный булькающий звук и умер.
Мгновение спустя он стал видимым на полу, как и его напарник. Но я еще не закончил. И ковер, и кресло если не пылали вовсю, то были близки к этому, и мне нужно было что-то предпринять, если я хотел, чтобы квартира уцелела.
Я бросился к первому убийце, тому, что еще был жив, и быстро отобрал у него оружие. Он не сопротивлялся. Едва ли даже заметил мое присутствие. Прямо над пупком у него зияла дыра, и даже без ранения средоточия его, вероятно, ждала мучительная, затяжная смерть, если бы он не получил должного лечения.
— С тобой разберусь позже, — сказал я, затем быстро переместился к ковру. Он был квадратным, около трех метров в длину с каждой стороны, и единственная причина, по которой он еще не загорелся полностью, заключалась в том, что в месте попадания огненного шара он был изрядно потертым. Как можно быстрее я сложил его со всех сторон, поднял и бросил на горящее кресло.
Оно пылало сильнее, обивка и ткань хорошо занялись, и начал клубиться дым. Дым был темным, едким и полным сажи, и я затаил дыхание, даже когда низко наклонился, чтобы схватить кресло за деревянные ножки. Я опрокинул его и потащил через всю квартиру к задней двери, выходившей во двор.
Я знал, что все еще есть шанс, что остался еще один убийца, стоящий в резерве на случай неудачи первых. Поэтому я оставался начеку, стараясь изо всех сил не быть застигнутым врасплох, пока оттаскивал кресло подальше от всего легковоспламеняющегося.
Дневной холод сохранил часть снега, поэтому я зачерпнул несколько пригоршней и бросил на горящее кресло, затем сбросил ковер на землю и тоже засыпал снегом.
Пламя быстро погасло, но я не собирался заносить поврежденные вещи обратно в квартиру, ни в таком виде, ни, возможно, вообще никогда. Угли могут тлеть, особенно в таких вещах, как обивка кресла, и могут разгореться вновь даже спустя несколько часов после того, как казалось, что они потухли.
Затем я вернулся внутрь, оставив дверь открытой в надежде, что холодный ветер унесет запах дыма и пепла. Только после этого вернулся к раненому на полу.
— Вы вдвоем работали? — спросил я его, мой голос был твердым и ровным. Я не прикасался к нему. Нисколько не угрожал. Угрозы уже подразумевались. Тем не менее, мужчина одарил меня рычанием. Он явно испытывал боль, явно страдал, но был и упрям.
К несчастью для него, извлечь информацию из человека, раненного подобным образом, было совсем несложно.
Я наклонился и надавил на его рану.
Он дернулся, издав короткий, жалкий визг. Его пальцы скребли по моей руке, ноги дергались, словно у пойманной рыбы. Позвоночник остался целым, а движения — слабыми и хаотичными, бесполезными против меня.
