Не успела девушка ответить, из-под полога показался старик Роман Громов. Ох, в какой нарядной и доброй он был одежде! На голове расшитый бисером авун из пыжика, на теле кафтан-тэты из цельной шкуры осеннего оленя, штаны у него из волчьих лап, на рукавицы пошел камус с передних, а на меховые сапоги с задних ног сохатого. Важно надорвал он пачку табаку, протянул Коле:
— Смок[33].
Молниеносным взглядом увидел Коля иностранную этикетку на обертке. Хотя сам не курил, сказал:
— Благодарю. Свой имеем.
— Торговать буду, — продолжал старик. — Мясо таскал, улики, хэгэп[34]. Моя много товар надо. Чего дашь?
— Насчет товаров иди в кооперативную лавку. А вот почему ты свою помощницу в черном теле держишь? У тебя дома я не спрашивал. А у меня дома — скажи.
Ничего не ответил Роман — князь рода крещеных ламутов Громовых. Шибко знатный род — его деда обратил в веру Белого царя сам великий поп Иоанн Громов, приехавший гостевать много лет назад из великого города Иркутска. В знак большого уважения дал он детям богатого таежного друга свое имя. Вот с ним, с его детьми может говорить на равных Роман. Затянулся он со свистом трубкой, уставился гнойными глазками вдаль.
На берегу моря, неподалеку от вытащенной на сушу кавасаки расположился табором тунгус (а по-советски эвенк) Хактэ[35]. Коля познакомился с ним еще зимой — гостил в его утэне, покрытом, за неимением шкур, корьем пополам с ветвями. Охотник и впрямь походил на сухую палку — маленький, щуплый, с выдубленными ветром лицом и руками. Бедно жила семья Хактэ, редко бывало мясо в их котле, хотя не переставая охотился хозяин. Поглядел Коля на единственного оленя, лижущего соленый лед на каменистом мысу, спросил бедняка:
— Отчего место для кострища неудобное выбрал? Ягеля нету, дрова далеко.
— Твоя люди здесь велел. Говорит — дислокасий! Никуда не тяни тропу, Хактэ! Тогда как чаевать? Как выбор-Совет делать с пустым брюхом?
Пожал плечами Коля — кому в голову эдакая дурость могла прийти? Ставь утэн где хочешь, руби лабаз где пожелаешь, складывай на него вдосталь товару. Везде — твоя земля, твоя тайга.
Жидкий чай заварил Хактэ — из брусничных корней. Давно забыл его язык вкус сахара. Однако присел на корточки рядом, выпил кружку кипятку пограничник. Заметил: что-то хочет спросить его кочевник, но смолчал. В таких делах торопить нельзя.
Издалека начал Хактэ.
— Лавир, лавир лавирдон! Пусть удлинится твой ум и твое полное имя узнают во всех трех Сибир-землях! Совет надежнее силы, лыко прочнее тесемки. Совершаются ошибки двуногими, ибо имеющие суставы — спотыкаются. Давай поговорим не спеша, с жидкой кровью, славя свои имена на просторной земле, и узнаем намерения друг друга!
Молча ждал Коля, ни один мускул не дрогнул на его лице. Он знал — по обычаю эвенков, это лишь запевка разговора.
— Когда я выслушал тебя во время холодных ветров, моим глазам стало светло, мои мысли стали легкие. Разве мне не подойдут твои слова: «Жизнь станет иной, когда наступит время пушистого снега[36]»? Правда ли, Мэнгноникан, что Совет-депутат даст таежным людям жизнь богатую, как морская вода? Правда ли, что охотник будет есть так много, что из подмышек его закапает жир?
— Жизнь станет справедливой — обещаю. Кто работать будет — тому лучшую одежду, продукты, ружья и патроны. А насчет жира, чтоб капал, сомневаюсь. Разве добрый охотник бывает толстый?
Одобрительно кивнул Хактэ. Важно оглянулся на кучу домочадцев, сверкающими глазами разглядывающих Человека, летавшего на железной птице. Теснились жена, старуха-мать и множество детей в одном углу за очагом — строго блюли обычай. Нельзя женщине у двери сидеть — роды трудные будут, нельзя за малу[37] находиться — заболеет хозяин дома, худо, когда на одежду мужа наступишь — придет к нему ломота костей. Может, и выдумали люди, а вдруг так? Кто тогда еду в утэн приносить будет?
— Краткость разговора хороша, быстрота дела тоже хороша. Что я и мои люди должны сделать?
— Приди на выборы и скажи: кого из достойных и честных людей хочешь в Совет. Потом возьми в лавке все, что нужно семье. Если сейчас мехов нет, потом заплатишь, Советская власть тебе верит.
Кивнул еще раз Хактэ, докурил сушеный иван-чай в трубке.
За редкими последними домами, вдоль подступающего ерника уже курились дымками многие чумы. Не часто удается кочевникам встретиться друг с другом. Каждый род прокладывает нулгэ[38] по своим ягельникам, каждый охотник мнет тропу по знакомым с детства родовым распадкам. Иначе пересекутся следы, начнутся раздоры из-за ручьев и пастбищ — жди беды. Как делить зверя, которого загнала собака одного хозяина, а достигла пуля другого? Кому принадлежит кончан[39]? В чьем стаде она отелилась? Чей илкн[40] вырезан на ее ухе? Худо начинают говорить пастухи, злостью наполняется язык: «Почто твой бык моих хуркэ[41] отбил?» — «Твоя ката[42] сама в мое стадо прибежала, на моих ягельниках паслась. Значит, и приплод мой!»
