Радостно размахивая руками, навстречу ему кинулся начальник кооперации Федоров. Его маленькие кривые ноги выплясывали, крупная голова качалась в такт.
— Какой добрый меха принесли! Ай, как любит охотник Советский власть!
— Кто разрешил продажу спирта? — угрюмо спросил начальник комендатуры. — Я ведь предупреждал!
Непонимающий взгляд уставил на него Федоров. Стянул с прилавка связку мехов, сунул к окну на свет.
— Гляди — сопсем темный соболь! Большой туха[49] государства получит! Станки, машин купит! Разве я худо сделал?
— Спирт убрать, — приказал Коля, прекрасно понимая, что превышает свои полномочия. — Коли начал торговлю — лавку не закрывать! Где твой подручный?
— Откуда знаю? — хитро осклабившись, развел руками Федоров. — Может, своя одьолуун[50] побежал. А может, ловит ночных ходоков с мохнатыми подошвами[51]? Худой человек ночью лабаз ломал, маленько муку, чай портил.
— Как сломал и попортил? — изумился Коля. — Я ж спрашивал у тебя — ты доложил, что все в порядке, товару много.
— Вчера много, сегодня словно балыксыт[52] с Верхней Колымы к морю иди. Пускай твой боец ружья стреляет, худой люди ищет!
Потупил глаза коопначальник, беспокойно теребит, мнет белыми руками шкурки. А на улице тем временем выстрелы все громче, шум толпы уже к самым дверям приблизился.
Распахнул крепкие тесовые створки Коля, нахмурил брови. С давних пор по Охотскому побережью тракт к северу и югу по Учге проходил. С малых лет прибрежные жители русский говор слышали. Для них он был языком исправника, что ясак собирал, языком казаков, которые меха на причащины из безъясачных выколачивали. Белобандиты по-русски говорили, когда подпаливали туземные чумы. Увидев русского солдата, поневоле замерла толпа. А он произнес негромко:
— Би долчимн[53], товарищи избиратели.
Вперед выпятился надутый старик Громов. Глазки его подозрительно слезились, руки на посохе дергались.
— Почто кэвэнкн[54] пирт даешь много, моя шибко мало? Его Уяганский род — безоленный люди, каждый зима кэнркин[55]. Би — родобой Громов, всегда богатый ясак Белый царь давал. Вот!
Он с гордостью выставил грудь и ткнул пальцем. Коля рассмотрел медальку с двумя профилями — один Николашки Романова, второй, должно быть, туземца, потому что в странной остроконечной шапке. «За усердную службу», — было начертано по окружности. Вот отчего не вник он в суть агитации зимой и почему поддался алкогольному опиуму. И сейчас его классовая враждебность прет наружу. Обратился Коля сразу ко всем:
— Прошу пройти на голосование, товарищи! Спирту вам не обещаю, а товары повседневного спроса будут — я об этом лично позабочусь.
Мелькнула в задних рядах фигура шамана. Тотчас оттуда раздались возгласы недовольства: «Ха-хик!» Закричал некто в низко надвинутой на лоб шапке:
— Не ладно! Твоя солдат мой кэндэ[56] кончал. Почто такой обида?
— Не могли наши бойцы такого допустить, — решительно заявил Коля.
— Таежный люди тоже не могли. Кэндэ мясо худой, вонючий. Такой дело хэнтэ[57] делал!
Дребезжащим голосом подхватил энзе Громов:
— Пирт нет, мука порченый! Зачем такой Хинмадяк Советты? Наша тайга суглан знает — его старейшина нимат[58] даст, мудрый слово скажет. Зачем сюда мои люди тропу топтали? Хотим американ-японец торговать!
Невесть откуда взявшийся Гриша Сутырин наклонился к начальнику, шепчет, тяжело дыша:
— Может, дать команду да оцепить буянов? Ишь, расходились, контрики…
— Ты почему пост бросил? — процедил Коля. — Оружие не обнажать ни в коем случае! Передай каждому мой приказ…
Внезапно лицом к лицу с Громовым встала Солкондор. Отшатнулся от неожиданности энзе. Разве в тайге есть обычай женщине в разговор мужчин встревать? Не было такого обычая никогда в срединной Сибир-земле с той самой поры, когда сделали чуки[59] великанше Уняптук[60], пальцем всех побеждавшей. А тому минуло столько зим, сколько игл растет на ветвях лиственницы.
— Зачем ты меня бэлэмнгэ[61] взял? Чтобы моим молоком гнилые глаза промывать! Так суглану сказал, итэн[62] таскал. Суглан итэн кушал, говорил: «Ладное дело». Ты меня бил, худо кормил — где я молоко возьму? — Солкондор прижала ладонями маленькие груди, обвела вопрошающим взглядом примолкших людей. Каждый понимал: худое слово сказал суглан, нельзя молока у некормящей женщины взять. А Солкондор продолжала:
— Не хочу суглан! Хочу эркаэсэмкан!
Замахнулся Громов на нее посохом, однако сразу несколько рук перехватили палку. Легко хрустнуло старое дерево в молодых сильных ладонях. Рядом с девушкой стояли стройные парни-пастухи.
Протолкался бочком к крыльцу бедный охотник, добрый эвенк, отец многих детей Хактэ. Начал он увещевать собратьев:
