— Девир, девир девирье! Вижу я, злая кровь ударила вам в глаза, густая подступила к горлу, темная залила сердце! Давайте укротим длинные мысли, скажем откровенно, что на душе у каждого! Исхоженные места нутро чует, спокойное слово и собака понимает. В пору студеных ветров шатался Хактэ голодный, словно тень от дерева в лунную ночь. Пришел к нему Мэнгноникан, принес муку и чай, сказал золотое слово о новой жизни. Сегодня потянул я следы в кооплавку, понес маленько соболюшка, маленько белка — две руки. Не взял пирт, взял ружье-бердана и патроны. Много — туес. Бабе взял бисер, иголки — добрые иголки. Еще сахар, табак, харчишка всякий. У кого широкая спина, у того длинный ум и крепкая память — разве столько давали американ и япон? Разве столько я получил бы от нючи-купца, если бы не пришел на берег Мэнгноникан? А когда Белый царь дал патент-бумага родобоям — сколько они меняли нам товар-нукту?
Закивали головами люди, побежал шепоток по толпе. Свежи воспоминания — волнуют сердце, как ветер деревья в пасмурный день. Хорошо помнят, как дорого брали нючи-купцы за свинец, порох, конский волос для сетей и муку, что не вытерпели роды и послали совместный суглан к исправнику с богатым подношением. Шибко просили: «Белый царь большой, ему много шкурок для одежды надо — возьми, мы еще принесем. Только пусть его люди, а не купцы товар привозят». Согласился от имени царя исправник. Получили старейшины родов патент-бумагу на торговлю, загрузили нарты выданными товарами. Вернулись по стойбищам, совсем перестали кочевать — заперли товары в свои лабазы, и еще пуще голод настал. Родобои своим людям задешево муку и порох дают, а с бедняков вдвое просят — иначе, мол, чем Белому царю за товар платить? Так было, так.
Еще правдивое слово молвил Хактэ, чьи предки, по преданию, восходили к покровителю всех слабых, но хитрых людей Коколдокону, чей длинный ум лишь до поры дремлет завернутым в рукавицу[63].
— Пусть моя судьба будет вашей, а ваша — моей! О, друзьями называемые друзья мои! Кто из вас, подобно мне, привез в Учга кот[64], испещренный долговыми зарубками, как рыба чешуей? Татат! — воскликнул он, потому что над толпой вырос лес зазубренных долговых дощечек.
Вдруг до слуха собравшихся снова донеслись выстрелы. В недоумении оглядывались охотники и пастухи — кто озорует? Наши все здесь? Пальба раздавалась со стороны тайги. А с берега внезапно грохнуло, и в небо взвился столб черного дыма. Расталкивая людей, Коля бросился туда. Следом за ним побежала Солкондор и несколько ее приятелей. Возле комендатуры они столкнулись с чумазым Гришей Сутыриным.
— Подорвали-таки горючку, гады. А теперь они к складам лезут.
— Кто — они? — не понял Коля.
— Люди какие-то из тайги пришли. Умело действуют, сволочи, — караульных ловко сняли.
Приказав дать сигнал тревоги — две красные ракеты, — Коля побежал в ружейную. Пока его молодые спутники получали винтовки, он сел на табуретку и постарался сосредоточиться. Во-первых, не поддаваться на провокацию, организовать отпор диверсантам, во-вторых, проконтролировать, чтобы не пострадало мирное население, в-третьих, быстрее бы собрались с работ роты.
Во дворе, быстро пересчитав построившихся, он скомандовал:
— Взвод — на берег! Комсомольцы-кочевники за мной!
Он намеревался занять позицию между поселком и тайгой, чтобы перехватить провокаторов. А в том, что это была задуманная диверсия, он уже не сомневался. Подступы к тайге прикрывали чумы и олени кочевников; между комендатурой и причалом с пылающей кавасаки также стояли их жилища, мешая пограничникам открыть залповый огонь. Кочевники не поддержали беспорядок, не побежали в панике из поселка. А если бы начальник комендатуры приказал выставить вооруженное оцепление? Вряд ли красноречие Хактэ сыграло бы свою роль. Туземцы перепугались, и… выборов бы не состоялось.
В залегшей цепи рядом с Колей оказалась Солкондор. Он спросил ее, показав пальцем себе на грудь:
— Что у шамана вот тут висит?
— Кун[65], — не раздумывая ответила она. — Там его ханякан[66]. Когда кун оборвется — шаману смерть.
— Понятно, — задумчиво сказал Коля. — А вон и гости незваные…
От берега к тайге двигалась группа людей. Издалека трудно было разглядеть, кто они? Но на кочевников похожи не были. Они продвигались редкой цепью, перебежками с флангов, умело защищаясь среди бугров и чумов. Словно кто их вымуштровал. Они стреляют не из бердан, и тем более не из кремневок, — ясно по звуку выстрелов. На винчестеры тоже не похоже — передергивают затвор сбоку, а не скобу снизу. Короткий выступ ствола над ложей, массивный приклад — ну конечно же арисаки, японские армейские винтовки! Они палят, а в них нельзя — угодишь либо в жилище, либо в испуганно мечущегося оленя.
— Кто из твоих друзей самый добрый охотник? Кто белку в глаз бьет?
— Моя навкалан[67], — с достоинством произнесла девушка. — Мой род Курбэйдэ не был худой охотника.
— Нужно хотя бы одного взять живым. Подстрели в ногу, чтобы не ушел…
Удивленно посмотрела на начальника комендатуры Солкондор. Положила винтовку в снег, рядом запасную обойму.
