— Как можно люди стрелять? Моя аткан[68], эркаэсэмкан, однако люди стрелять — эди[69]. Эко сказал!
— Это же враги, — пытался втолковать Коля, потому что видел — наступавшие с берега ребята прекратили огонь, боясь угодить в чумы. — Они уйдут, и мы ничего не узнаем!
Молча сидела Солкондор, недвижно застыло ее лицо. С молоком матери впитала она запрет — в человека нельзя стрелять. Если род пойдет на род — это можно, так повелел суглан, и удаган получил разрешение у богини солнца Деличи. А самой взять и выстрелить? Эди! У обагрившего человеческой кровью свои руки охотника никогда не будет удачи.
Но пограничникам все же удалось ранить одного из диверсантов. Коля увидел, как ближайший к чумам человек выронил винтовку и упал, обеими руками схватившись за бедро. Судорожными толчками он пополз по замерзшему ручью, и сугробы скрыли его. Путь его был ясен — спрятаться за ламутский дю. Ему это удалось. Однако странная картина предстала перед пограничниками, быстро сбежавшимися к чумищу. Человек лежал с пятью глубокими проколами на шее. Будто лапа неведомого зверя ударила его, вырвав куски горловины. По облику убитый напоминал якута — те же крупные черты лица, белая коло, высокая меховая шапка, которых не носят кочевники…
На всякий случай начальник комендатуры велел позвать Федорова: может, опознает? Но тот ничего вразумительного сказать не смог.
Поздно ночью Коля Карпов открыл свой блокнот, положил его возле коптящей рыбьим жиром лейки и записал: «Сегодня мы из-за потери политической бдительности и успокоенности преступно проморгали недружественный нам акт, в чем и понесли потери…»
Не хотел Евсей глядеть в глаза Федорову. В «черной» комнате стоял перед ним, уставив взгляд в пол, теребил поясок. Начальник кооперации, большой человек, сидел боком — этим он показывал крайнее нерасположение к подчиненному. Он не спеша кушал из блюда хаяк — замороженное масло в сметане. Глотал маленький кусочек, облизывал пальцы, не спеша выбирал новый ломоть. Имеющий широкую спину — сдержан; имеющий идэхэ[70] — не будет высказывать беспокойства перед наступающей зимой. Нючи, стоящий перед ним, был идэхэ.
— Прощенья просим, — который раз начинал канючить Евсей. — Сам не знаю, как грех случился. Ей-богу, бес попутал.
— Итирик кихи бэрэтээгэр кутталлаах[71], — наконец процедил сквозь зубы Федоров.
«Ну, прорвало, — вздохнул с облегчением Евсей, по-прежнему не подымая глаз. — Пусть по мордасам вдарит — скорей остынет. Ведь добрейший в своем нутре человек!» Он уже зажмурился, ожидая звонкой оплеухи, но Федоров не шевелился. Лишь доносилось из-за стола, покрытого атласным платом, чавканье и иканье.
Вспомнилась Евсею первая встреча с начальником кооперации. Уже были разбиты остатки дружины Пеплова, уже переловили чумиканские гэпэушники комендантскую роту, что пробиралась по тайге с золотой кассой дружины в сторону маньчжурской границы. И государственные прииски начали работать, и суда советские повезли к берегу товары, и убежавшие туземцы из гольцов по стойбищам вернулись. Скитался в эти дни Евсей по промыслам, не мог никак к единой кормушке прибиться. У золотишников — за тачкой спину скрючивает, у рыбаков — руки от студеной воды сводит. Охотничью долю ему даром не надо, того гляди, зверь задерет или с голоду в тайге околеешь. Знаем, бывали. А оказался он вроде как нечаянно возле провиантских складов кооператива, только что созданного в Учге. Лежала у него сызмальства душа к торговому делу, чего скрывать. Талант, как говорится, в землю не упрячешь — все равно себя выкажет. Вот он и приноровился: то с лодки подсобит конец завести, то поможет мешок завязать, то ящик на спину рабочему взвалит… Ну, само собой, осьмушку табаку там за пазуху сунет, чаю кирпич за голенищем схоронит — по мелочам, чтоб сильно не били. Туземцы, правда, смирный народ, но вдруг кто буйный попадется?
Два дня таким манером кормился Евсей, а на третий, ясное дело, его схватили. Привели к начальнику в кутузку, в этот самый «черный» кабинет для приема простых людей. Глянул лишь раз он на Евсея, а у того и сердце остановилось — насквозь пронзил его судьбу. Сказал строго:
— Вместе с Пеплом отряд воевал. Люди стрелял. Точно?
Молчит Евсей, все ангельские чины в престоле господнем поминает. Уж не видал ли его начальник в деле? Если видал — не открутиться. Эх, за плитку чая пропадать православному…
Помутилось у него в голове, упал он на колени, полез сапоги начальнику лобызать. Что поделаешь, коль жизнь такая, не помирать же русскому человеку на туземной чужбине. Через все пройти надо, зато после дети отблагодарят — если появятся. Вспомнят, как деды страдали, к новой жизни стремясь.
Поглядел Федоров, как целует его грязные сапоги нючи, который был без винтовки, с ног до головы в лохмотьях, проглотивший злой язык. Дал насладиться своему сердцу. Потом встал с грубой неструганой лавки, поманил пухлым пальцем.
