«Не может того стать, — решил вдруг уверенно Сисякин. — Иначе откажусь манифест составлять. А без меня грамотных у них нету, значит, и республике тунгусской не бывать!»
Брякнуло вдруг железо о железо в «богатой» комнате. Остановился на полуслове Евсей, замер испуганно. С неожиданным проворством сорвался с лавки начальник кооперации. Вытирая ладони о рубаху из новой «дабы», нырнул под ровдугу. Вернулся вальяжный, махнул рукой, словно с пальцев сбрызгивал:
— Завтра поедешь дальний стойбища, родобоям бумага повезешь.
— Вот и ладно, — отряхнул колени Евсей, — я ведь завсегда… Чуть чего — я тут же! Ну-ка, перехвачу чего-ничего в охотку…
Полез было рукой в блюдо, потому как проголодался, на полу поклоны отбивая черту узкоглазому. Получил окорот:
— Уходи, — сморщился Федоров. — Гнилое бревно не горит, волчья задница не голодает.
Бросив косой взгляд на занавеску, Евсей ушел, скрывая досаду. Не удалось ему проведать, что там.
Если бы Сисякину и удалось заглянуть за ровдугу, не много бы он увидал. Только неясный силуэт сидящего на полу человека. Лицо его затенено, бесформенная одежда скрывает очертания фигуры — не разобрать, мужчина то или женщина, преклонных лет или подросток. И лишь когда раздался плоский невыразительный голос, стало понятно: мужчина зрелых лет, у которого, как говорят жители тайги, рога и копыта уже не вырастут.
— Все ли ты сказал как надо? — ровно спросил голос.
— Все, все сказал, — торопливо ответил Федоров.
— Не обижайся. Большая мудрость приходит через большие сомнения. Ибо наставлял учитель: и на маленький крючок можно поймать огромную рыбу. Если рыба сорвалась — забрасывай крючок в другое место.
Федоров знал человека, сидящего у стены, знакомы они были уже несколько лет — еще с той поры, когда он работал в якутском кооперативе «Холдос».
После того как на Саныяхтах сорокой прилетела весть о смерти Белого царя и пристав с исправником бежали от большевиков в Иркутск, один мудрый тойон собрал трех своих сыновей, сказал:
— Выбирай многими пальцами, перебирай одним пальцем. Ты, Бахылай, старший из сыновей, самый сильный — угоняй коров и коней на дальний сайлык-летник. Ты, Байбал, средний и самый осторожный — новой власти преданно служи, какая придет. А ты, Бетурыс, младший и горячий…
— Я ухожу к большевикам, в отряд Каландарашвили, — перебил его Петр. — Они справедливые и смелые люди. Они прогнали исправника, который требовал богатые подарки и бил по лицу женщин.
Ушел с табунами далеко в тайгу старший брат Василий. Уплыл вместе с батраками на пароходе в Якутск Петр. А средний брат Павел остался ждать — какая власть верх возьмет?
Словно кукши, наперебой галдя, понеслись по наслегам одна за другой новости.
Перебит в урочище штаб большевиков Каландарашвили, а с ним лег в снег и Петр. Сильно задумался огоньер[78]. Чья теперь власть? Кому подарок нести? Пригонять ли скот с дальнего сайлыка, готовить ли кумыс к Ыхыаху[79]?
Тут другая весть спешит: Каландар убит, но его солдаты живы, в Якутске достойных тойонов под замок сажают, их добро батракам раздают. Начали большевики в наслегах по берегам Олекмы, Туолба и Марха делать «кооператив». Приехал из Олекминска человек, ответ огоньеру дал: торговать будут, под замок сажать не будут.
Началась торговля в якутских селах. Стал Павел Федоров кладовщиком организованного якутскими большевиками кооператива «Холдос». Однако не долго продолжалась мирная жизнь. Как только вернулись русские солдаты в Якутск и Олекминск, прокатился слух — движется с Охотского берега белый генерал Пепел. Кто не дает ему мясо и пушнину — шомполом бьет, а кто помогал большевикам — стреляет.
Опять старый тойон долго думал. Кооператив работал — это помогал большевикам или нет? Всю ночь думал, утром у Павла спросил:
— Как ты сам скажешь?
— Если у Пепла солдат мало — помогал. Если много, как волос в хвосте лошади, — не помогал. Я убежать хотел, а красный солдат меня поймал и кооператив служить велел.
— Ты — умный бас[80], — одобрил отец. — Большой человек должен стать. Может, даже счетовод.
Мудрое слово отца охраняло Павла Федорова как Иэйхсит[81] уберегает понравившуюся ей корову от болезней и увечья. Однако ему тоже много думать пришлось.
Темной ночью постучался к нему в дом незнакомый человек с закрытым лицом. Он сидел долго, кушал мало, сказал еще меньше. Когда ушел — до утра не заснул Федоров. Ел арыы[82], глотал сдобные лепешки, запивал молоком — и не чувствовал сытости, потому что страшные слова услышал.
