Отшвырнув пустой сапог, он поднял браслет из толстой кожи с пятью стальными шипами.
— Вообще-то эта штука называется «удар тигра». Надевается вот так на ладонь… Точно, Федоров?
Федоров молчал, опустив голову. Евсей хотел плюнуть ему в лицо, но его перехватил за шиворот громадной ручищей Гриша Сутырин:
— Пристрелить гада вместе с купчиной этим! Два хорька друг дружки стоят! Разреши, а, командир?
— Разберемся, — коротко бросил Коля. — И за погубленные меха ответят, и за все остальное. Все будет по советской законности и строгости текущего момента. Это они наших ребят без суда щелкали. А мы судить станем.
Он обратился к Солкондор, которая в нарушение приказа не ушла со своими, а все время держалась за его спиной:
— Собери ваших ребят, добрых охотников —надо снарядить погоню за японцем.
Девушка помолчала, обдумывая слова. Ответила с удивлением в голосе:
— Зачем погоня? Если надо — сам придет. Если шибко худой человек — сам тайга погибнет.
— Он враг — понимаешь? Вражеский агент — из Японии!
— Прошлые годы японец, американец — все торговали. Может, он забыл, что теперь нельзя, — пришел. Что мне худое сделал?
Коля в бессилии махнул рукой — классовую сознательность словами не воспитаешь. Ничего, раз комсомолка — рано или поздно поймет.
— Никуда этот япошка не денется. Я его найду и живым приведу. Непременно живым — чтоб люди на него посмотрели!
Но Коля ошибся. Он хотел быстрее установить справедливость, поэтому думал: победа над врагом окончательна и бесповоротна. Но японец был хитер и опытен…
…Человек-тень ускользнул от пограничников, не сумевших отыскать его след. Они не искали его долго, слишком много сил потребовалось, чтобы ликвидировать лагерь заговорщиков. Выставленный ими караул хоть и с опозданием, но успел поднять тревогу. Ожесточенное сопротивление оказали главным образом бывшие белогвардейцы, которые не хотели сдаваться пограничникам. Местные же кулаки бросились врассыпную, пытаясь уйти в гольцы. Их и вылавливали бойцы комендатуры в последующие дни на перевалах.
Человек-тень все это время скрывался поблизости. Он видел гибель своего ударного отряда, хладнокровно наблюдая, как вели к берегу вереницу понурых князьков и тойонов. А когда отвозили пленных в катере на судно, он из своего укрытия различил даже коротконогую фигуру Федорова. Кагэ не спешил покидать берег, как сделал бы иной офицер, чтобы на другом поле боя собрать свежую армию. И его не душила злость, как душила бы борца, проигравшего схватку и жаждавшего отмщения. Его кровь была не столь благородной, и потому мысли его простирались далеко за пределы боевого задания.
Человек-тень не собирался прекращать свою деятельность, как ни клонил его к земле позор побежденного. И чтобы руководители «Гуми» убедились в его надежности, перед уходом на зимнюю явку в Нелькан он решил дать знать о своей добросовестности через океан. Пусть им станет известно — он не хочет расторжения договора. Да, его жизнь по-прежнему принадлежит интересам фирмы.
В один из осенних дней, когда у берега покачиваются первые блестки морского «сала», а в небе тоскливо кричит улетающий на полдень последний косяк гусей, по валунистой косе шла девушка. Берег был пуст, кочевые люди в эту пору потянули тропу глубоко в тайгу — туда, где пастухам предстоит провести гон оленей, а охотникам добывать жирных, нагулявших буюнов и сохатых. Лишь кое-где под ногами попадались забытый клок ровдуги от жилища да объеденный псами хвост юколы. Печально смотреть на холодные кострища, на порванные куски сетей, на следы отшумевшей жизни. Девушка шла медленно, в задумчивости не замечая, как холодная волна порой доплескивала до узорчатого олочика[127]. Душа ее рвалась к снежным гольцам, куда ушел ее народ, но сердце словно рыбьим клеем приклеилось к Учге, а если точнее — к комендатуре. Все лето хотелось ей подойти к одному из пограничников и, сказать: «Возьми мое будущее. С одного года хочу быть твоей швеей, с двух лет — хозяйкой очага, с трех — подругой». Но не может таежная женщина сказать такие слова мужчине, как не может солнце светить ночью. Вот бы добрая удаганка-красавица Аякчан[128] спустилась из верхней Сибир-земли и помогла бедной ангаткан[129]. Впрочем, не бедной — Советская власть дала ей крепкую одежду, новое ружье, ее поселили в теплую избу, где проводит собрание комсомол-ячейка.
Подняв с земли нерасколотую мозговую кость — ай, богато жить стали кочевники, еду бросают, — Солкондор громко крикнула:
— Олкэпу!
Пес на миг замер, обернувшись к хозяйке и показав клыки, затем вновь уткнулся носом в камни. Он почуял что-то необычное: согнутый кольцом хвост его мелко подрагивал, уши ходили из стороны в сторону. Вот он помчался к большим валунам и залился тревожным лаем. На медведя собака брешет часто и зло, на сохатого — редко и глухо, на пушного зверя — звонко, отрывисто. Что она сейчас нашла?
Перепрыгивая с камня на камень, девушка поспешила к валунам. Первое, что она увидела, — зеленую одежду пограничника, испачканную кровью. Потом бледное лицо…
— Микулайкан, — прошептала Солкондор, бросаясь на колени.
