Будущим погромщиком мог оказаться любой – и неизвестный уголовник, и склочный сосед по лестничной клетке, и десять лет знакомый коллега по работе. То, что в Германии все когда-то происходило именно так, было известно; да и, судя по слухам, было похоже, что во время недавних погромов в республиках убивать пришли люди, соседствовавшие и дружившие с жертвами едва ли не всю свою жизнь. Через некоторое время начали выступать представители власти – сначала милиции, потом выступил даже начальник Ленинградского КГБ. Они повторяли, что о готовящемся погроме им ничего не известно, мямлили, просили успокоиться. Звучало это неубедительно, лицемерно и нелепо; все чаще приходилось слышать, что сама «номенклатура» и гэбуха погром и готовят, частично из общей симпатии к погромщикам и их идеям, частично для того, чтобы иметь возможность потом ввести военное положение.
– Что же они так волнуются, – с ненавидящей горечью спросила мама, – если им ничего не известно? И если ничего не известно, то о чем же они тогда говорят? Хоть бы речи им грамотные писали.
Так что еврейские семьи начали готовиться сами, кто как умел. День ото дня обида, горечь и страх за близких становились сильнее. Почти все семьи установили дополнительные двери, обычно металлические, поменяли дверные косяки на железные. Те, у кого был выход на соответствующих мастеров, установили огромные железные запоры позади первых, открывающихся внутрь, дверей; эти щеколды запирались от косяка до косяка; по нынешним неспокойным временам установка такого запора могла обойтись как телевизор. Те, кто помоложе, заготавливали ножи, напильники, затачивали трубы; теперь пригодились Митины навыки времен войны с замуринскими гопниками, но его родители, поглощенные своими обидами на власть и переживанием рушащейся привычной реальности, на эти его навыки, которые, в принципе, должны были оказаться для них неожиданными, внимания не обратили; Арина об их происхождении, конечно, знала, но молчала. А вокруг каждый вооружался, как мог. Один папин приятель привез домой два топора и точильное колесо; наточил топоры почти до состояния бритвы. Приносили домой и прятали духовые и подводные ружья, у некоторых было табельное оружие, у других связи с криминальным миром; у уголовников можно было купить пистолет, а то и автомат. Армия уходила из Германии и Восточной Европы; ворованного оружия вокруг было много. Но это и пугало; было понятно, что в такой ситуации погромщики тоже не придут безоружными.
Восемнадцатое февраля прошло спокойно, точнее обычно; совсем спокойных дней город не знал уже давно. Но всеобщее напряжение от этого только усилилось; методом исключения осталась одна дата, которую и до этого называли в качестве наиболее вероятной. Даже двадцать третье февраля с его подарками и поцелуями прошло почти незамеченным. В один из этих нервных февральских дней Арина случайно услышала, как папа и дядя Валера спорят на кухне. Ей даже показалось, что они спорят на чуть повышенных тонах; такого за всю свою жизнь она никогда за ними не помнила; это все-таки не Москва. Она застыла в коридоре и прислушалась. Арине было очень стыдно, но она не могла заставить себя уйти.
– Как абстрактное в наших спорах вдруг стало таким конкретным? – сказал папа, грустно и горько.
– Да пойми ты, – ответил дядя Валера, – все это ерунда. Здесь Ленинград, а не Фергана. Не знаю, кто и для чего это затеял, но говорить тут не о чем.
– Почему?
– Потому что никто погромы так не планирует и никогда не планировал. Не вывешивал заранее объявлений с датами. Не объявлял по телевизору. Не бывает такого.
Оба замолчали.
– Ты знаешь, – папа продолжал говорить все еще относительно спокойно, но Арина почувствовала в его голосе совсем иные, редкие нотки, – Ханна Арендт когда-то писала, что, если кто-то говорит, что собирается тебя убить, этому человеку следует поверить.
– Наверное, она была права. Хотя, ты уж меня прости, как раз она наговорила и довольно много глупостей. Но к делу это отношения не имеет.
– А что имеет?
– Что все это на пустом месте, – ответил дядя Валера, – и говорить здесь не о чем.
– Это тебе не о чем, – продолжил папа, резче, холоднее, неожиданно громко. – Потому что за тобой все равно не придут. Вот ты и можешь красиво обо всем рассуждать.
– Ты действительно думаешь, что я не приду защищать твоих детей и тебя, как себя?
– Убирайся! – закричал папа. – Чтобы ноги твоей в этом доме больше не было.
Арина нырнула в свою комнату; ей показалось, что дядя Валера пытался что-то возразить, но слова она разбирать перестала, слышала только шум перепалки, потом скрежет запираемых замков. Стало тихо.
Накануне двадцать пятого к ним пришли Лешины родители и предложили переночевать у них, но мама с папой отказались.
– Как кто в квартале появится, – сказал Лешин папа, – вы быстро к нам. Понятно? Пока они дверь с интеркомом будут выламывать. Сам ставил. Там тягач нужен.