– Хорошо, – ответил Евгений Ильич, пока она переводила дыхание. – Я рад, что это не Левка тебя отправил. Уважаю. – На секунду задумался. – Сколько?
Она осторожно назвала сумму.
– В месяц, – добавила она на всякий случай.
Тамара Львовна ожидала всплеска изумления. Но последовала еще одна минута тишины.
– Хорошо, – сказал Евгений Ильич. – Но только на его счет, а не на твой.
– Да на какой угодно. – Она была поражена тем, что так легко получила то, о чем просила, и ее снова обуревала злость. – И не от тебя, – добавила она. – Скажем, что это стипендия от какого-нибудь американского еврейского фонда за Левины заслуги перед еврейским движением в СССР. Придумай, как это организовать.
– Даже не собираюсь. Если он будет получать деньги, то должен знать, от кого он их получает. Тем более если речь идет о его родном отце.
– Тебе обязательно всегда делать мне пакости? – Тамара Львовна почувствовала, что опять срывается на крик.
Но на этот раз крик не помог.
– Решай. Либо Леве нужны деньги от меня, либо нет. И вообще было бы неплохо его спросить.
– Нужны, – ответила она. – И нечего мучить ребенка.
Она с трудом удержалась от того, чтобы бросить трубку, и хоть холодно, но все же попрощалась. «Почему ему всегда нужно ломать меня о колено», – с гневом и ненавистью думала она, возвращаясь к этой мысли снова и снова, но постепенно успокоилась. А Лева начал получать ежемесячное содержание, так и не узнав, что оно предназначено на беззаботную и изобильную студенческую жизнь. Он был старше большинства однокурсников и никакой такой особенно светской жизни не вел, хотя в Еврейском агентстве теперь перешел на работу на полставки; совсем бросать работу он побаивался, было еще неизвестно, как и что сложится, тем более что человеческой беды вокруг было в избытке. Так что остальные деньги Лева пока просто откладывал, и на будущее, и на непредвиденные обстоятельства, хоть и надеясь, что такие обстоятельства их с Тамарой Львовной минуют.
Ты посоветовал избрать дорогу лучшую, чем та, которой ты позволил идти.
К концу 1989 года значительная часть национальных окраин уже горела. То, что поначалу казалось резким всплеском бытового национализма, отвратительного и уродливого, конечно, но не то чтобы совсем уж незнакомого и непонятно откуда взявшегося, вроде бы все еще находившегося под контролем власти, за относительно короткий срок превратилось в погромы и чудовищную резню. Даже то, о чем сообщали официальные новостные каналы, казалось запредельным; несколько лет назад подобное было невозможно не только представить, но даже предположить. Слухи же, доходившие по длинным людским цепочкам, и волны беженцев, до Ленинграда хотя и не добиравшиеся, а вот в Москве уже ощутимые, приносили рассказы столь страшные и изуверские, что в них было тяжело поверить. Но и по Ленинграду молодчики в коже и косоворотках разгуливали вполне свободно и практически в любое время. В январе Арину вместе с небольшой группой еврейских активистов собрали на закрытую встречу; молодой человек, чей статус был не вполне понятен и говоривший с акцентом явно не ленинградским, сказал им, что на вторую половину февраля в Ленинграде готовится массовый еврейский погром и что эту информацию нужно донести до еврейских семей, чтобы они смогли вовремя подготовиться. Говорил он уверенно и с апломбом, ссылался на источники, которые нельзя разглашать, и на данные израильской разведки, хотя и отказывался объяснить, от кого и каким образом эти данные он получил; намекал, что «соответствующие органы» сами участвуют в подготовке погрома, а поэтому надежды на них никакой; советовал всю информацию передавать втайне.
Но никакой тайны не потребовалось; еще через неделю – дней десять о планируемом погроме говорил весь город. К тому времени административное руководство еврейской тусовки переехало в ДК Кирова, на дальней стороне Васильевского острова, в котором был организован Дом национальных обществ, и оказалось на соседнем этаже с обществом «Варяг». Довольно быстро представители «Варяга» предложили организовать публичную дискуссию, посвященную взаимным претензиям русского и еврейского народов. Сам диспут так и не состоялся, но, когда Арина увидела еврейских активистов, выходивших со встречи, посвященной его подготовке, ей показалось, что их может хватить удар. А о готовящемся погроме заговорили и чаще, и увереннее. Относительно даты погрома существовали некоторые разногласия; одни называли 18 февраля, другие 25-е. Но все слышали про качков с бритыми головами, ходивших по ЖАКТам и требовавших списки еврейских семей. Самих качков никто не видел, и в своей невидимости они казались еще страшнее.