Вечером, после долгих маминых настояний и уговоров, к ним приехала бабушка. С утра устроились по разным углам квартиры, еще раз проверили надежность замков и стали ждать. Мама беспокойно выглядывала в окна, но вокруг дома было удивительно безлюдно. Папа ходил по большой комнате, почти не останавливаясь, а Митя устроился в углу с книгой, демонстрируя полное презрение ко всему происходящему.
Зазвонил телефон. Было видно, что мама колеблется. Папа подошел, взял трубку. Чуть ее развернул, чтобы всем стало слышно. Звонил Александр Яковлевич, одинокий врач на пенсии, живший на два этажа ниже их.
– Можно я к вам поднимусь? – услышала Арина его растерянный и, как ей показалось, чуть жалобный голос. – А то как-то неуютно.
– Приходите, конечно, – ответил папа.
Он налил стопку коньяку, и Александр Яковлевич выпил ее одним глотком. Они сидели за столом на кухне; Арина подумала и села рядом. Все ждали. Почти не разговаривали. Мама еще раз обошла все окна, внимательно вглядываясь в происходящее снаружи.
– Пока никого нет, – подытожила она. – На удивление пусто.
– Если бы все люди, которым я спас жизнь, – вдруг сказал Александр Яковлевич, – все, кто клялись целовать мне руки, если бы все они сейчас просто пришли и выстроились вокруг нашего дома цепочкой, они бы окружили дом десятью рядами. Или двадцатью. Или даже больше. Но никто не пришел.
Он неожиданно расплакался. Стало видно, что это совсем старый человек.
Арина встала, ушла к себе в комнату. Ей было немного страшно, но гораздо больше горько, больно почти физически и невыносимо унизительно, так унизительно, как, пожалуй, еще никогда в жизни. Хотелось царапать себе кожу.
«Уходит наш поезд в Освенцим, – неожиданно, одними губами, как тогда, перед Инженерным замком, повторила она. – Уходит наш поезд в Освенцим, сегодня и ежедневно».
Митя сказал, что пойдет досыпать. Действительно ушел. Снова раздался звонок, и снова отец снял трубку. Арина выбежала в кухню.
– Нет там никакого погрома! – кричал дядя Валера. – Вообще почти никого нет на улицах. Я почти два часа болтался по городу.
Не отвечая, папа с силой бросил трубку. Продолжали сидеть в большой комнате и на кухне, перебрасываясь отдельными словами, но в основном молча. Время двигалось долго, тяжело, мучительно и душно.
Еще раз зазвонил телефон.
– Тебя. – Папа протянул Арине трубку. – Какая-то девица с писклявым голосом.
– Да прекратите же наконец это безобразие, – сказал в трубку Митя своим обычным голосом. – Дядя Валера прав. В городе практически никого нет, если не считать ментов. Такой шухер навели, что даже гопников застремали. А еще идет дождь, – почему-то добавил он. – Неожиданно теплый.
– Как ты там оказался… – начала она, потом повесила трубку, пошла в Митину комнату. Постель даже не была разобрана.
Арина вернулась на кухню.
– Нет никакого погрома, – спокойно сказала она. – Можно расходиться.
Меньше чем через месяц, в марте, в журнале «Нева» вышла пьеса Стругацких «Жиды города Питера»; как и многие номера журналов тех времен, журнал с пьесой передавали из рук в руки. Ее герои сидели в полутемной ленинградской квартире при свечах и ждали, когда за ними придут, чтобы их убить, спорили о реальности или нереальности опасности, о противлении и непротивлении злу. Смысл пьесы немного ускользал, а вот сами обстоятельства были слишком хорошо узнаваемыми. Месяц назад они вот так же сидели в запертой изнутри ленинградской квартире и ждали начала погрома; перепутать, о чем шла речь, было невозможно.
– Это притча, – неуверенно сказал Митя, закрывая журнал. – Они же там в пьесе в основном даже не евреи. Кроме того, ты же видишь, ничего не произошло. Ничего не произошло. Хотя бы с этим ты не можешь спорить. А скорее всего, ничего и не планировалось.
Арина поморщилась.
– Или в последний момент дали отмашку на отбой, – ответила она нетерпеливо. – Я знаю, что моих друзей ты не любишь, но это твое личное дело, а я еврейским каналам верю значительно больше, чем твоим партайгеноссе. И в любом случае правды мы уже не узнаем.
– Тогда в чем же дело? – спросил Митя. – Ну испугались не по делу.
– Дело в том, что второй раз пережить подобное я не готова.
Зло и сумрачно Митя посмотрел на нее, поставил локти на стол. Он знал, к чему она клонит.
– А я никуда не собираюсь, – сказал он.
Арина молчала, вскипятила чайник, заварила свежий чай, налила им обоим по чашке. Митя демонстративно вывалил туда три ложки сахара.
– Ты знаешь… – начала отвечать она, потом задумалась, вынула из кармана исписанный листок. – В иудаизме был учитель по имени рабби Йоханан бен Заккай. По-русски Иван, как ты понимаешь. Всю свою жизнь он посвятил учению, Библии, конечно, но и светским знаниям тех времен. Проходя по улице, он приветствовал каждого – и евреев, и чужеземцев. А потом наступили черные дни и осада Иерусалима. Защищавшие город убивали друг друга больше, чем римлян, а защитники цитадели бросали каменные глыбы на головы защитников стен. Началась война всех со всеми. Руководители восставших решили не выпускать из города живым ни одного человека.
– И что?