Трудно было представить программу, впоследствии думал Митя, мысленно возвращаясь к тем дням, которая в то время могла бы вызвать большее неприятие в обществе. Легалистское мышление было чуждо едва ли не всем общественным слоям; даже интеллигенции, восхищавшейся предполагаемой властью закона в Соединенных Штатах, ситуация, при которой необходимость исполнять законы могла бы помешать личному обогащению или желанию свести счеты с политическими противниками, казалась дикой. А быстрое и неожиданное обогащение, хоть и затронувшее лишь небольшую часть общества, породило у обедневших надежду на то, что в свое время это обогащение может прийти к ним тоже. Преступный мир десятилетиями воспевался на кухнях и турбазах и все еще продолжал казаться зоной свободы; блатняк крутили бесчисленные кассетные магнитофоны. Интернационализм давно уже воспринимался в качестве советского клише, пустого и убогого, а принадлежность к нации, наоборот, вызывала ощущение силы и единства. Что же касается совсем уж нелепого и неуместного призыва восстановить трудовую дисциплину, то снова вставать к станку или кульману не хотелось решительно никому, особенно в ситуации, когда зарплата могла обеспечить лишь нищенское существование, а большие деньги ни к таланту, ни к трудовой дисциплине отношения уже не имели. Да и недоброй памяти андроповские воронки, пытавшиеся заставить работающих людей в рабочее время находиться на рабочем месте, а не бегать по магазинам, еще были слишком памятны.
Так и не заметив, что Мити нет дома, Ира продолжала слушать.
– Они хотят снова превратить нас в сталинских рабов, – констатировала она.
Что же касается возобновившихся советских разговоров о внешней угрозе, то они были совсем уж нелепыми; все знали, что Советскому Союзу никто не угрожает и никогда не угрожал, а, наоборот, это совок десятилетиями выступал в качестве всемирного пугала.
Однако неожиданным образом в заявлении заговорщиков обнаружилась и хорошая сторона: на экране было отчетливо видно, что у главы путчистов Янаева дрожат руки. Это вселяло надежду.
– И эти люди собираются свернуть нас в бараний рог, – презрительно сказала Ира, посмотрев на дрожащие руки Янаева и перебив его на полуслове. – Тогда мы еще посмотрим, кто кого. Может быть, не все потеряно.
Андрей кивнул.
Весь вечер приходили и уходили; продолжало говорить «Радио Свобода». Как выяснилось, заявление запомнили урывками, в основном не по сути, а по советским штампам, и еще говорили о том, что вроде бы теперь нельзя будет увольняться, а вот дрожащие руки Янаева запомнили все. Он казался слабым, а слабые не были страшны. Вероятно, никто уже не узнает, что на самом деле чувствовали заговорщики в эти минуты. Скорее всего, помня о страшной истории Гражданской войны, да и всех русских бунтов, когда брат убивал брата, а друг друга, они боялись втянуть страну в очередную кровавую пропасть, и руки Янаева тряслись не столько от страха, сколько от знания и неожиданно опрокинувшейся на него ответственности. Но на миллионах кухонь эти руки вызвали всплеск надежды. Остальные же зрители, более пассивные, хотя и несколько напуганные наблюдатели происходящего, продолжали жить мечтами о дожде из иномарок, французских сапог, двухкассетных магнитофонов, десятках видов колбас и тысячах километров туалетной бумаги. Нефотогеничные, малопривлекательные и не очень сильные люди, продолжал думать Митя по прошествии многих, в те дни еще только вычерчивающихся на горизонте, лет, попытались встать на пути гигантского колеса истории, уже давившего, мявшего и крошившего их страну, но были им смяты в считаные часы. Все еще апеллируя к иллюзиям и надеждам перестроечного идеализма, к доводам здравого смысла, заговорщики призвали защитить рушащуюся страну, но, как выяснилось уже на следующий день, на ее защиту никто не вышел. Они испугались кровопролития и за это стали объектом всеобщего презрения. Народ молчал.
В тот же день, девятнадцатого, после полудня начали выходить на борьбу с путчистами. Организовываться начали с утра, а вот говорить на эти темы по телефону еще побаивались, так что информацию передавали либо лично и устно, либо хоть и по телефону, но все же экивоками. Катя и Митя говорили долго, после первых же утренних сообщений собирались увидеться, но, учитывая общий городской хаос и неопределенность, Катю не выпустил из дома отец. Он лютовал, крыл заговорщиков последними словами, так что Катиной маме даже пришлось вмешаться.
– Не при ребенке, – по привычке сказала она.
– Где ты нашла здесь ребенка? – заорал он в ответ. – Твоя дочь – половозрелая взрослая баба, вполне способная на разумную деятельность.
Катина мама промолчала.
– Теперь, когда все русское наконец-то начало возвращаться, – продолжал ораторствовать он, – когда всю эту советскую дрянь смыло в помойную яму истории, эти горбачевские шавки хотят вернуть нас к совку?