Днем Катя и Митя созвонились снова. К тому моменту прошел слух, что митинг протеста, возможно большой, будет на Дворцовой, а те, кто собирается действительно бороться с путчистами, планируют собраться у Ленсовета, находившегося в Мариинском дворце, и у телецентра. «Не вижу смысла стоять и орать в толпе, – спокойно сказала Катя. – Мне кажется, либо действовать, либо никак». На том и порешили.
Поначалу Митя ехал в полупустом автобусе; город застыл в ожидании; даже говорили тише обычного. Нечто тревожное и волнительное висело в воздухе; казалось, что на глазах ломается само время. То равнодушие, с которым Митя проснулся утром, давно прошло. После всех разговоров, тревог и волнений этого утра Митя понимал, что в эти минуты решается их общее будущее. Было немного страшно. Было известно, что заговорщики полны решимости и в случае чего не остановятся даже перед тем, чтобы начать стрелять по безоружным. Говорили о том, что в город стягиваются войска; их уже видели в Зеленогорске, во Всеволожске, в Гатчине. Некоторые утверждали, что танковая колонна движется по Московскому шоссе, другие – что по Таллинскому, со стороны Пскова. Митя чувствовал, как ощутимо и отчетливо бьется сердце. И вдруг у него в памяти всплыло давно знакомое, но именно сейчас ставшее особенно близким и понятным. «Сможешь выйти на площадь? – раз за разом повторял Митя, мысленно, а потом неожиданно для себя вслух. – Смеешь выйти на площадь? В тот назначенный час, где стоят по квадрату в ожиданье полки. От Синода к Сенату…» Неожиданно для себя, впервые за долгое время он на мгновение вспомнил их давнюю, так и не очень понятную семейную легенду о Сфере стойкости; спросил себя, не в такие ли моменты подобная причастность позволяет себя увидеть. Эта мысль была странной, и Митя ей удивился; к Ариным фантазиям на эту тему он всегда относился чрезвычайно скептически и старался в них не вникать.
Постепенно в автобусе становилось все более людно. Они встретились с Катей на автобусной остановке; поцеловались; пересели на другую линию.
– Сможешь выйти на площадь? – повторил Митя, снова вслух.
– Мне кажется, у нас нет другого выбора, – спокойно ответила Катя.
Впрочем, площадь все же была другой. Площадь Декабристов, бывшая Сенатская, оставалась с той стороны Исаакиевского собора, у самой набережной Невы, вокруг Медного всадника; отсюда ее почти не было видно. Они же собирались на Исаакиевской площади, с другой стороны от собора, вокруг памятника Николаю Первому, напротив входа в Ленсовет, который собирались защищать. Но, как оказалось, защищать его было не от кого. «Как много интеллигентных лиц, – с неожиданной радостью подумал Митя. – Почти как в филармонии». Приподнявшись над ними, Николай Первый пытался удержать вставшего на дыбы коня, и на темной бронзе памятника вспыхивали и скользили летние блики.
Когда они приехали, толпа была уже изрядной; вероятно, собирались не первый час. Напротив входа в Мариинский дворец была выстроена небольшая баррикада. На поверку толпа оказалась чрезвычайно разнородной. И обычная интеллигенция, и Народный фронт, и дээсовцы, и патриоты, монархисты с флагами, афганцы в камуфляже, рокеры в коже с заклепками, бритоголовые со славянскими свастиками, идеологизированная шпана в косоворотках и начищенных сапогах, знакомые Мите еврейские активисты, а еще хиппи, панки, художники-неформалы и какие-то совсем левые персонажи, по виду то ли кооператоры, то ли обычные уголовники, да много кто еще, включая совсем неизвестных и диковинных, и, что было совсем уж странно, пенсионеры из «Мемориала» и пенсионеры из «Памяти». Одним из первых встреченных ими на подходе к Исаакиевской был бывший Арин Гриша. Мите все еще хотелось дать ему по морде, но, учитывая масштаб окружавших их исторических событий, он решил, что с этим можно повременить.
– Это же просто как из фильма «Интервенция», – сказал Гриша. – Господа сионисты, господа члены Союза русского народа.