В один из таких вечеров, когда, закончив рабочий день, они с Инночкой сидели вдвоем в комнате и выпивали, а точнее бухали, почти совсем как тогда, в первые месяцы, и снова, как тогда, Арина неожиданно перебрала, она рассказала, что со дня на день приедет Митя и с помидорной фабрики ее заберет.
– Но я буду обязательно к тебе приезжать, – добавила Арина. – Это я тебе твердо обещаю.
– А он что, в Израиле? – подозрительно спросила Инночка.
– Нет, – ответила Арина. – Он еще в дороге.
– В какой такой дороге?
– Сюда, в кибуц.
Инночка подняла глаза и отставила бутылку чуть в сторону. Внимательно на нее посмотрела.
– Я серьезно, – сказала Арина.
– Он что, репатриацию собрался сделать? Ты ему не рассказала, что здесь происходит?
– Рассказала.
– Так с какого бодуна он должен сюда приехать? – спросила Инночка с легкой тревогой в голосе. – Опять пойдешь на трассу тремп на Питер ловить?
Арина покачала головой:
– Он обещал меня забрать назад в Ленинград, вот он и приедет. Он мой брат.
– Дура ты малолетняя, да еще избалованная, – хмыкнула Инночка. – Как соседская такса. Никому мы не нужны, ни здесь, ни там. Заруби это себе на носу, подружка. Тебе уже не десять лет. И никто за тобой не приедет.
– Митя приедет, – убежденно ответила Арина. – Раз обещал, значит, приедет. Мы всегда держим слово.
– Мы – это кто?
Арина задумалась. Неожиданно вспомнила бабушку. В эти месяцы память о бабушкиных рассказах часто ей помогала.
– Мы с севера, – сказала она наконец, чуть неуверенно.
– Ага. Ты вообще в зеркало себя видела? Истинные арийские семиты. Ну у тебя и глюки, скажу я тебе, сестричка.
Они поругались; поругались довольно надолго. Так что теперь после работы Арина уходила из кибуца, в самые разные стороны, подолгу гуляла по проселкам, ходила среди желтеющих полей, разглядывала коров, пасущихся и на лугах, и среди огромных кустов бугенвиллеи и тысячелистника. Поля перемежались холмами, усеянными маленькими куполами неизвестных ей кустов; среди холмов ветвилась красноватая земля проселков. В России уже начиналась зима, но в Израиле еще стояла ранняя осень. Иногда шли дожди; часто земля оставалась мокрой, и по утрам Арине приходилось подпрыгивать, стряхивая с подошв красноватые комья высохшей за ночь земли. На горизонте были видны горы Гильбоа. Ранним вечером, пока поля светились вечерней золотеющей желтизной, горы казались чуть синеватыми, но, когда в полутьме синеть и меркнуть начинали уже и поля, горы становились темно-синими и тяжелыми, как море в шторм. А Митя так и не приезжал. Постепенно Арина перестала считать минуты, потом дни, потом недели. Подспудно подкрадывалась мысль, которую поначалу она старалась не замечать, потом гнала, потом приняла как возможную; а потом мысленно согласилась, что Инночка была права. Митя не приедет. Или приедет тогда, когда ему будет удобно, что то же самое. «Что то же самое», – повторила она одними губами, всматриваясь в гаснущий над горами Гильбоа свет.
Согласившись в этом себе признаться, она почувствовала удушающий гнев; он сопровождал ее весь день, и на работе и дома, с самых первых минут бодрствования. И спала она плохо, на самом деле почти не спала, все пытаясь понять, что же с этим следует делать. Потом на место гнева пришла растерянность, за ней бездонная беспросветная горечь; Арина начала снова почти ежедневно напиваться до беспамятства, и ей опять пригрозили тем, что выгонят из кибуца. А потом, неожиданно для себя, она смирилась. Постепенно помирилась с Инночкой; даже практически извинилась. Проползающие по конвейеру банки снова производили умиротворяющее впечатление, хотя теперь и по другой причине. Установленный Министерством абсорбции срок ее пребывания на помидорной фабрике постепенно подходил к концу; за это время Арина накопила немного денег и чувствовала себя чуть спокойнее. Спать на тротуаре и искать на улице еду ей, вероятно, в ближайшее время не придется. Банки с помидорами продолжали тянуться по конвейеру, и она чувствовала, как с каждой проползающей банкой абсорбируется в новую взрослую жизнь. Как-то вечером зазвонил телефон.
– Я прилетел, – сказал Митя.
– А, – неопределенно ответила Арина.
– Я в аэропорту, – будучи уверенным, что она не понимает, на всякий случай объяснил Митя. – У меня есть право на один звонок.
– Как у подсудимого, – попыталась пошутить она.
Митя молчал. В трубку было слышно, насколько он растерян. Она слишком хорошо его знала. Но гнева она уже не чувствовала. На самом деле и вообще почти ничего не чувствовала.
– Тогда начинай устраиваться, – сказала она. – И выходи на связь.
– Арина, – после очередного молчания снова заговорил Митя, эти паузы уже начали ее раздражать, – я приехал к тебе. За тобой. Потому что ты попросила.
– Я тебя ни о чем не просила, – ответила Арина. – Да и в кибуц я тебя забрать не могу. Здесь не разрешается селить посторонних.
– Я завтра к тебе приеду. Буду спать в поле, если захочешь.