– Что ты с ним говоришь? – вмешалась Ира. – С ними же обоими как со стенкой. Ваше, между прочим, московское воспитание. Избалованные донельзя. Можешь еще и на Полю посмотреть.
– А Поля-то здесь при чем?
– Ходячее наглядное пособие, как не надо воспитывать детей.
– Оставь брата в покое, – продолжил Андрей. – У нас мало времени. А я хочу, чтобы твой сын хотя бы раз в жизни понял, что он делает.
– Я понимаю, – сказал Митя.
– Нет, не понимаешь. Мы же с твоей мамой уже на все согласились. Едем в Германию. Копим деньги. Продадим квартиру, если понадобится. И выкупим твою сестру. Ничего с ней за это время не произойдет. Что тебе еще нужно?
Митя молчал.
– Ну как, разбираем вещи? – с неожиданно ощутимой надеждой в голосе спросил Андрей.
Митя снова помотал головой.
– Да что ты с ним разговариваешь? – не выдержала Ира. – Пора выходить. Сейчас же не дороги, а сплошная грязь. Их, кажется, вообще престали чистить.
– Ладно, посидим на дорожку, – предложил Андрей.
Они вышли в большую комнату, даже принесли из прихожей Митин рюкзак, сели. Молча посидели; Митя сел на рюкзак. Спустились вниз. Все еще шел мелкий снег, но ветер стал сильнее, и чуть оледеневшие снежинки били в лицо. Ира села на переднее сиденье, Митя на заднее, Андрей завел машину, прогрел мотор, включил обогрев, и они поехали в дом с башенками забирать бабушку. Всю дорогу до Пулкова бабушка молчала, но, когда они пересекали Дворцовый мост, положила ладонь на лежавшую вдоль сиденья Митину руку. Ее ладонь была неожиданно холодной и чуть подрагивала.
В Пулкове Ира и Андрей пошли выяснять, откуда вылетают на постоянное жительство; бабушка и Митя остались вдвоем.
– Ты знаешь, – вдруг сказала она, – я хотела тебе сказать, что все это время тебя обманывала. Я же пыталась тебя отговаривать. Но я знаю, что ты поступаешь правильно. Знаешь, если бы мы тогда, ну тогда, поступали как твои родители, наверное, этого города уже бы не было. А может быть, и вообще ничего бы не было. Я ведь тоже никогда не могла себе даже представить, что к ним уеду, что из всех именно к ним, что меня вот так возьмут и к ним увезут.
Митя погладил бабушку по рукаву пальто, коснулся втянутой в рукав руки. Почему-то она была без перчаток.
– Ты так не расстраивайся, пожалуйста, – сказал он, – и не сердись на них. Все поколения разные, и каждое делает свой выбор. Мы с Арей чуть-чуть со всем разберемся и обязательно тебя к нам перевезем.
– Зачем я вам там старая нужна? – ответила бабушка. – Там и Аре одной несладко. Вот если только квартира. Она же дорогая. Даже сейчас, наверное.
– Если сможешь ее не продавать, – Митя снова погладил ее рукав, – не продавай. А если продадут, пусть забирают свои деньги. А мы тебя заберем. Я доучусь, так что у нас будет на что жить. Только не мучь себя так, пожалуйста. Не вини себя. Особенно за нас не вини, обещаешь? Считай, что ты там как бы в плену. Но им нас не победить. Никогда. Ты помнишь, ты всегда нам это говорила?
Бабушка смотрела на него, и Митя увидел, что она плачет. А еще ему показалось, что она смотрит на него так, как если бы он все еще был ребенком.
Сосчитай миндаль
сосчитай что было горьким
Арина ждала его каждый день, точнее ждала практически каждую минуту своего тоскливого, давно уже опустошенного бодрствования. Она не очень понимала, зачем Митя решил приехать и чем именно он сможет ей помочь, но была уверена, что раз уж он это решил, то какой-нибудь план у него точно есть, да и вообще вдвоем все будет совсем иначе. Теперь даже конвейер с помидорными банками выглядел едва ли не умиротворяюще; он тоже отсчитывал время до Митиного приезда. Каждая проползающая банка этот приезд неудержимо приближала, и в те редкие моменты, когда конвейер заклинивало, Арина чувствовала, что начинает злиться. Напиваться так безобразно, как до этого, она тоже перестала, хотя вместе с Инночкой они временами все равно бухали, конечно. Но пропала сама потребность напиться, чтобы забыть о боли, о том, что она натворила, о том, как все это происходило; напиваться для того, чтобы перестать помнить о том, что она существует. Инночку эта перемена удивляла, но еще больше радовала; она и раньше говорила Арине, что хотя пить отлично, но и пить надо тоже в меру, а не заблевывать всю раковину и что, может быть, ей, Арине, пить вообще не идет, раз уж это ввергает ее в такой депресняк и так вышибает мозги. Пару раз она даже интересовалась, нет ли у Арины семейной истории алкоголизма или запоев. Напиваться в компаниях Арина перестала вовсе; вообще в компаниях практически перестала бывать, но со всеми здоровалась, как и раньше, только приветливее.
– Под иностранку стала косить, – как-то заметила одна из украинских девиц. – Ну пусть поиграет. Нам-то что.