В благотворительной столовой были в основном старики. Некоторые, для того чтобы попытаться сохранить достоинство, пришли сюда, надев орденские планки; другие выступали так торжественно, как будто заходили в зал ученого совета; но большинство входили согнувшись и прятали глаза. При виде их Митя сжал зубы. В зале было расставлено три десятка пластиковых столиков и множество грязных стульев. Поближе к дальней стене религиозная женщина разливала по пластиковым тарелкам похлебку из огромной алюминиевой кастрюли. Как в полусне, Митя подошел к ней, получил тарелку с теплой похлебкой, сказал спасибо и, стараясь ни на кого не смотреть, сел за один из ближайших столиков и быстро ее выхлебал. Потом вышел, прошел еще три дома по направлению к морю, завернул за угол в щель между домами, где сильно пахло мочой и разлагающимся мусором, согнулся; его резко и больно вырвало. На секунду ему даже захотелось заплакать, возможно просто от запаха собственной рвоты, но гораздо больше его захлестывало смесью унижения, тоски, горечи и ненависти. Оставался еще вариант программы «Здравствуй, родина», который выбрала Аря; там за черную работу можно было получить еду, кровать и курс иврита на полгода. Но ехать туда Мите не хотелось; да и шансов попасть именно в тот кибуц, где была Аря, было мало. На его звонки она не отвечала. Митя попытался все это обдумать, но мысли разбегались. Вариант с повеситься казался значительно более привлекательным. Ему было нечего ждать и не на что надеяться. Кроме того, ему сейчас постоянно казалось, что еще немного – и его снова вырвет. Рвота подступала к горлу и откатывалась куда-то вглубь желудка.
Митя вспомнил, что дома кончился чай; зашел в какую-то лавку и купил пачку. В те годы практически единственным дешевым чаем в Израиле были различные сорта чая «Высоцкий». Митя посмотрел на пачку. Где-то в памяти снова вспыхнула и всколыхнулась музыка; но это была не сложная и двусмысленная музыка филармонии. Она была ясной, как удар, и сосредоточенной, как взгляд штурмана. Среди столь многого, что он мог вспомнить из Высоцкого, Митя долго не мог понять, что же именно он слышит сейчас; и все же потом, снова вспышкой, понял. «На нас глядят в бинокли, в трубы сотни глаз, – хрипел этот с раннего детства такой понятный и знакомый баритон, – И видят нас, от дыма злых и серых, / Но никогда им не увидеть нас / Прикованными к веслам на галерах». В тот день Митя больше не искал работу. Он вернулся домой, прополоскал рот от рвоты, выпил крепкого чая и рано лег спать. Когда он проснулся и попытался перевернуться на другой бок, неожиданно ударился рукой о стену. Попытался приподняться и обо что-то больно ударился головой. Удивился. Вытянул руку и коснулся потолка буквально в двадцати сантиметрах над головой. Попытался высвободить левую руку, обнаружил, что и она почти прижата к левой стенке. Вокруг была полная темнота, добраться до выключателя Мите не удалось. Он пополз назад и почти сразу уткнулся пятками в еще одну стенку.
Немного успокоившись, Митя начал ощупывать стены и потолок; по крайней мере, на ощупь они казались не бетонными, а деревянными. Митю это удивило. И уже почти предсказуемым было то, что еще одна деревянная стена оказалась у него прямо за головой. Он все понял. Около полминуты Митя наносил хаотичные удары во всех направлениях; чуть устал; осознал, что это бесполезно. Пролежал несколько минут, переживая первый приступ ужаса и восстанавливая дыхание. Потом, собрав всю силу мышц в один удар, попытался руками и ногами оттолкнуть крышку гроба; почувствовал, как над ним что-то дрогнуло, чуть сдвинулось; ему показалось, что чуть-чуть поддались гвозди. Возможно, даже качнулась земля над его телом. Митя выдохнул, потом снова собрал силы и снова попытался оттолкнуть крышку.
На этот раз она отчетливо поддалась. Он бил в нее раз за разом, теряя и восстанавливая дыхание, собирая и восстанавливая силы, до мяса разбивая руки и ноги. Когда крышка приоткрылась, на него посыпалась земля; Митя отвернулся; ему не хотелось, чтобы она попала в рот или глаза. Копал ногтями, ногами, потом плюнул на все и копал ее уже и зубами тоже, пока, наконец, его изломанные ногти не почувствовали пустоту, которая только что казалась почти недостижимой, а еще чуть позже на него повеяло холодным ночным воздухом. Он выбрался на землю и проснулся. Митя еще немного полежал в постели. «Ладно, – сказал он себе тогда, – если уж все так, то буду бороться. Повеситься я еще успею». Это был один из тех снов, которые если не забываются сразу, то запоминаются на очень долгое время. Утром он шел по улице и повторял: «Но никогда им не увидеть нас прикованными к веслам на галерах». А потом оказалось, что, как ни странно, многое просто решает время.