Про восхождение к Монфору и про это удивительное переживание, так неожиданно встреченное им в долине Кзив, Борису Наумовичу Митя рассказывать не стал, так же как не стал рассказывать о нем Маше и Зое. Это было слишком личным. Этот рассказ он сохранял для Ари. То же, чем он был разочарован, находилось в несколько иной плоскости. Он был разочарован собственной импульсивностью, отсутствием здравого смысла, плохой подготовкой, недостатком знаний и невнимательностью к окружающему. Когда он ехал на север, «древние замки» еще объединялись для него в какую-то общую аморфную категорию; теперь же он очень отчетливо понимал, что замок, выстроенный крестоносцами в двенадцатом веке, едва ли мог быть той крепостью, о которой шла речь в еврейском документе. Конечно же, под перевалом времени, который упоминался в документе, могло подразумеваться и завоевание Иерусалима крестоносцами, но шансы на это были ничтожными. В тот вечер он впервые осознал, что окончательно покинул зону знакомого; потом вдруг подумал, что, возможно, эту зону покинул не только он, но и все его время. Тем не менее Митя продолжал изучать замки, один за другим; особенно замки севера. «Если уж действовать вслепую, – сказал он себе, – то лучше это делать там, где не испытываешь отвращения». Он не исключал даже те из них, которые, как Монфор, казались ему находящимися за рамками вероятного.
Так он увидел великие замки Кохав а-Яарден и Калаб Нимруд, с разных сторон защищавшие верховья Иордана, и маленькие укрепления на галилейских холмах, от которых остались лишь фундаменты и фрагменты стен. Поскольку с Тель-Авивом его ничто не связывало, он переехал в Назарет, нашел какую-то конуру и там, значительно дешевле; обошел почти всю Галилею и Голанские высоты. На Голанах он ходил вдоль бесконечных минных полей, отгороженных от дорог низкой колючей проволокой в один ряд с табличками «мины»; несколько раз пренебрегал и этими табличками, и проволочными заграждениями, срезал напрямую, с удивлением смотрел на брошенные подбитые танки. Как-то случайно вышел к брошенному танку, кажется еще «Центуриону», недалеко от вершины холма. Вокруг были видны замурованные входы в подземные сооружения и заросшие бурьяном бетонированные траншеи. С противоположной стороны холма склон спускался в сторону Сирии. Отсюда, сверху, были видны дальние деревни и движущиеся автомобили. С израильской же стороны до горизонта, а точнее до невидимого Галилейского моря, уходили почти пустые зеленые сопки. Здесь было высоко и спокойно. Митя глубоко вдохнул, выдохнул; неожиданно почувствовал, что мир снова становится большим и звенящим смыслами. Что-то вернулось, хотя он еще не знал, что именно. А через некоторое время он поступил в университет в Иерусалиме, и у него появилось общежитие. А вот Машу он довольно быстро потерял из виду и впоследствии так и не смог найти. Когда он об этом вспоминал, пожалуй, мало за что в своей жизни он корил себя больше. Но вспоминал об этом Митя не часто. Да и время было таким, повторял он себе, в котором все пропадали и обычно больше не находились.
После победы над путчистами Москва вздохнула с облегчением. Впервые за относительно долгий период Поля ощущала выдох облегчения не только в сводках официоза, теперь уже практически полностью антисоветского, но и в словах, и в поведении людей, близких и малознакомых, даже в случайных жестах. Приступ страха перед возвращением к сталинизму с закрытыми границами и невозможностью поменять место работы прошел; многих захватило неожиданным, хоть и недолгим ликованием. Ненадолго вернулось дыхание свободы. Праздновали широко, публично и дома. Всенародно хоронили трех погибших героев. Снова ждали чудесного обновления окружающего мира. Заговорщики были официально объявлены опереточными злодеями и отправлены под стражу. Обыватели начали ждать приговора, надеясь этим приговором расквитаться с предполагаемыми «путчистами» за свой собственный страх, столь остро пережитый ими за три дня противостояния.