Приклад ударил воздух, продавец оскалился, выпустив желтые клыки, по его лицу катились тонкие струйки раскаленного пластика. Митя бил его прикладом снова и снова, и снова попадал по воздуху, а потом его парализовало. Он попытался двинуться, вырвать автомат из воздуха, но не мог пошевелить руками. Индус расхохотался; Моран бросилась к двери; индус перелетел за ней через прилавок и вцепился зубами ей в шею. Он сдирал с ее спины куски кожи вместе с одеждой, лоскут за лоскутом, Моран кричала, кровь текла на пол, Мите прямо под ноги, и перемешивалась с лужами горячего пластика, стекавшего с индуса. Митя бился, рвался ей на помощь, боль от усилий была такой сильной, что ему казалось – это не Моран, а его самого разрывает на куски поддельный пластиковый продавец и что все его тело сейчас покроется трещинами, от перенапряжения разорвавшись на мышцы, суставы, сухожилия и кости. Моран, похожая уже не на человека, а на полуживой окровавленный кусок мяса, все еще с безнадежной решимостью вырывалась в строну двери, а совсем уже потерявший даже поверхностное сходство с человеком продавец, обросший какой-то чешуей, перепонками, жабрами, короткими крыльями, продолжал рвать ее на куски. Моран кричала, кричала ужасно, отчаянно, долго, кричала так, что дрожали окровавленные коробки по бокам лавки, как ему казалось, на пределе звукового восприятия. Потом Митя понял, что это кричит он сам, и проснулся.
Он проснулся в ужасе, но сразу же испугался и за Моран; ему не хотелось перепугать ее дикими необъяснимыми криками в чужой стране. Но она продолжала спать, повернувшись к нему лицом, выдыхая тихо, почти плавно. Митя подумал, что она спит не очень глубоко, но очень спокойно. Наверное, то, что это кричал он сам, ему тоже приснилось, хотя суставы и мышцы продолжало ломить, как после долгого и тяжелого марш-броска. Митя попытался расслабиться, выдохнуть из тела боль; с нежностью посмотрел на ее сонный покой. Так он пролежал, наверное, около часа. Короткое потрясение от страшного сна прошло первым, отхлынуло, распалось на мелкие, все более иллюзорные кусочки и постепенно исчезло; потом из памяти почти стерся и сам сон, оставив после себя только смутные контуры сюжета и песчинки пережитого ужаса. Наконец прошла и боль, сначала в суставах, а потом в мышцах, оставив легкую тяжесть, неисчезнувшее напряжение, как после короткой пробежки ранним летним утром; только в голове еще было тяжело, как с похмелья. Митя снова оглянулся на Моран. Она продолжала спать в той же позе, не двинувшись; дышала так же спокойно, коротко и легко. Но теперь, когда непроизвольный ужас и вполне реальная физическая боль прошли, при взгляде на нее к нежности и удивлению примешалось подозрение: уж слишком долгой и не вызывающей сомнений, без малейшего изъяна и червоточинки была эта картина, слишком идиллическим и безмятежным был ее сон. «Не притворялась ли она все это время?» – подумал Митя.
Он незаметно уснул, и ему приснилось человеческое лицо, на этот раз совсем не страшное, многоцветное, меняющее форму, обращенное к нему, внимательное, грустное, переливающееся, подмигивающее; чуть позже лицо стало меняться так быстро и так сильно, что казалось, меняется уже не одно и то же лицо, а разные, но и эти лица были неустойчивыми, расплывчатыми, смутными, иногда приближающимися, но все чаще отдаляющимися. Тем временем Митя брел по широкому лесному проселку, чуть вдали вдоль дороги виднелись кедры, еще дальше высокие зеленые холмы, но к самому проселку выходили только густые кустарники высотой в два-три человеческих роста. В глубине кустарника были слышны птицы, шелестел ветер; он подумал, что чуть натер ногу, и на секунду склонился перевязать шнурок. Командир, неожиданно незнакомый, быстро и молча оглянулся на него, и Митя сразу же поднялся. Как оказалось, кроме обычной амуниции он нес на себе еще что-то тяжелое и неудобное; это был ручной пулемет. «С каких это пор я стал пулеметчиком? – подумал он. – Или с пулеметчиком что-то произошло?» Так думать не хотелось; с их пулеметчиком у него были теплые, почти дружеские отношения. «Наверное, он просто простыл от всей этой мокрой помойки, – подумал Митя. – Все-таки не лето». Действительно, было мокро и холодно; наверное, вчера шел дождь; в мокрой зеленке в такое время было как в бассейне. «Но если они открывают заминированную трассу по проселку, – с удивлением снова подумал Митя, – почему же движутся без всякой брони?» Это было странным, но не чрезмерно; мало ли какие могли быть причины; да и дорога становилась все уже.