Неожиданно лейтенант – нет, не их командир, на этот раз Митя понимал это очень ясно, чужой, незнакомый, всю дорогу не сводивший взгляда с придорожных кустарников, – жестом приказал притормозить, и они остановились, послушали дорогу, прислушались, даже понюхали воздух, нырнули в зеленку. В глубине кустарника обнаружилась узкая и, судя по всему, давно не хоженная тропинка. «Не козья, человеческая», – подумал Митя; как ему казалось, он научился хорошо их различать. И ближние кедры, и дальние холмы постепенно придвинулись. Под ногой тихо треснула ветка, Митя прислушался; шедший перед ним солдат неодобрительно оглянулся. «Почему же и он мне незнаком?» – удивленно подумал Митя. Потеплело; даже падающие с кустов капли уже не казались ледяным душем. В воздухе густого кустарника было тихо, спокойно, почти уютно. «Но почему так тихо?» – с легкой тревогой подумал Митя. И почти в ту же секунду его обожгло пониманием, возбуждением, ожиданием и страхом. Он коснулся плеча идущего впереди солдата, тот каким-то бесшумным, не увиденным Митей способом остановил лейтенанта. «Где птицы?» – показал Митя одними губами. «На землю», – тихо, но так, чтобы всем было одновременно и отчетливо слышно, сказал командир и упал сам. Тут же из дальних кустарников, оттуда, ближе к холмам, забили знакомые звуки «калашниковых». Почти одновременно ответили и они; Митя откатился в сторону и, прижавшись к пулемету «Маг», бил по вспышкам выстрелов, по поднимавшимся из-под холмов и из-за кустов силуэтам, откатывался, отползал, стрелял снова, а потом где-то совсем рядом тяжело и страшно грохнуло, обдав заросли огнем и осколками, и тот, еще так недавно шедший перед ним, незнакомый солдат закричал. Он кричал долго и очень страшно.
Когда Митя проснулся, Моран была уже одета. Она сидела на пуфике около стола, даже с книгой. Это было довольно странно.
– Ты уже куда-то ходила? – спросил он.
Она покачала головой:
– Нет, все нормально.
Но как раз это ее «нормально» прозвучало еще более необычно и даже немного тревожно – пожалуй, тревожно до такой степени, что Митя почти мгновенно проснулся, проснулся, как тогда, там, когда они спали, не снимая и не расшнуровывая военные ботинки.
– Пойдем завтракать? – предложил он.
Моран кивнула.
Они поднялись на крышу гестхауса и заказали завтрак. Моран ела медленно и как-то то ли рассредоточенно, то ли напряженно.
– Ты плохо спал? – спросила она.
– Да. Снились всякие дурацкие сны. Откуда ты знаешь?
– И часто с тобой такое?
– Со мной такое что? – Митя постарался изобразить удивление как можно более естественно, хотя о причине этого разговора уже догадывался.
– Такое, что ты так орешь во сне?
– Я не знаю. Вроде бы никогда такого не было.
– Ты мне врешь, – уверенно сказала она.
– Нет. Но не забудь, что я могу и не знать. Я ведь обычно живу один. Но ты же спала? Даже посапывала.
– Поспишь под такие вопли. Я испугалась.
– Очень?
– Нет, не очень. После нашей долбаной армии очень испугаться довольно сложно. А что тебе снилось?
– Я и не очень помню, – ответил Митя; ночные кошмары действительно уже почти стерлись из памяти. – Про там снилось, ты же понимаешь. Где-то около Рехана, как мне показалось.
– Это рядом с Бофором?
Митя покачал головой:
– Нет. Бофор – это центральный сектор. Там фронт держали Гивати и Нахаль. А мы и Голани держали линию на восточном. Рехан был недалеко от дороги на Джезинский анклав.
– И как?
– А как ты думаешь? Грязь, кусты эти гребаные. Хезбалоны отмороженные. Трупы воняют.
– Ебать, – сказала Моран, казалось бы безо всякого выражения.
– Зато горы Антиливана было видно, – зачем-то добавил Митя. – И снег на горах. Предгорья Хермона.
Моран надолго замолчала, глядя, как ему показалось, бессмысленным взглядом в чашку масалы.
– Слушай, – вдруг спросила она, – а что ты чувствовал, когда возвращался на эту сторону?
– Не знаю. Сложно это. Вообще то, что было за Стеной, сложно пересказать.
Она снова замолчала, но на этот раз всего лишь на несколько минут.
– Какое же все это дерьмо, – неожиданно продолжила она. – Мой папаша брал Бейрут в восемьдесят втором. Я тогда еще говорить не умела. И вот когда я подросла и начинала вынимать ему душу, он мне иногда рассказывал, как горел Западный Бейрут и что не было ни одного неповрежденного дома, а бои были из дома в дом. Про холмы эти гребаные и кусты как в джунглях. Еще про то, что трупы не трогали, потому что их минировали и на жаре трупы разлагались и воняли.
– Не, – ответил Митя, неожиданно улыбаясь, – Бейрут я не брал.
Но Моран крепко держалась за свою мысль и, казалось, его не слышала.
– И вот я вроде уже как подросла, – продолжила она, – и даже сама уже вышла, и типа в Индии, и как бы с тобой трахаюсь, а ты мне все еще рассказываешь про эти долбаные кусты и трупы. Семнадцать лет, а эта долбаная война все еще тянется. Без перерыва. Только тогда хезбалонов, кажется, в таких количествах еще не было.
– Не было, – согласился Митя.
– Слушай, какое дерьмо, – сказала она снова.
– Это просто, наверное, мир такой. Типа человечество так обычно и жило. Урания.
– Кто?
– Типа наука истории.