Блуждая по Раджастану и Гуджарату, он увидел гигантские ступенчатые колодцы, настоящие подземные города, уходящие в дальнюю глубину, украшенные витиеватой каменной резьбой и многими этажами арок и коридоров. Он добрался до колодцев в Патане и Вадване, в Ахмедабаде и Аландже и, конечно же, до Чанд Баоли в Абанери и Сурья Кунда в Модхере. Кажется, в Джодхпуре он вспомнил тех удивительных барышень, с которыми когда-то, сейчас ему казалось, что много лет назад, он познакомился в Дели на Мейн Базаре, и то, как одна из них сказала ему, что «тот, кто не полюбил Индию, можно сказать, что и не жил вовсе».
Впрочем, подобных барышень здесь было довольно много: в сари, не только полностью погрузившихся в воображаемую Индию, но и просто немного хиппующих, в матерчатых штанах и с рюкзаком за спиной, в обычных кроссовках и тапочках для душа, подолгу живущих в одних и тех же городах и постоянно переезжающих с места на место, ищущих непройденные треки и неделями не выходящих из одного и того же квартала, с дредами и без, с татуировками и без, пишущих стихи и ленящихся читать даже меню. Но существовали женщины, которых здесь не было. Здесь не было тех относительно редких, в дизайнерских платьях, действительно увешанных дорогими украшениями, но не было и их бесчисленных клонов, играющих в лишь им самим понятную игру под названием «гламур». Их отсутствие создавало неожиданное, счастливое ощущение внезапно очистившегося воздуха мироздания. Митя обнаружил, что вот эти вот его случайные, недолгие, часто почти что проскальзывающие рядом спутницы на дальних дорогах Раджастана и Гуджарата удивительно легко идут на контакт, не будучи при этом ни испорченными в каких-то привычных обывателю смыслах этого слова, ни циничными, ни равнодушными.
Дело скорее было в том, что, возможно заражаясь от этого неопределенного и меняющегося пейзажа неким ощущением размытости границы между личным и безличностным, они переставали относиться к своему телу как объекту, на основе которого заключаются сделки, совершается обмен теми или иными благами и который требует непрерывного совершенствования в погоне за конкурентоспособностью в том пространстве, чьи нормы и оценки относительно ясно и однозначно очерчиваются миллионами реклам. Едва ли многие из них уносили это чувство с собой за пределы Индии, но здесь оно ощущалось очень отчетливо. Впрочем, врачей-венерологов это космическое отношение к телу работой тоже обеспечивало. А еще, с грустью вспоминая о Моран, Митя старался избегать клаустрофобии парных и уж тем более стабильно парных отношений; ему казалось, что именно эта ненамеренно возникшая парность и разрушила их с Моран дружбу, поначалу казавшуюся столь глубокой и естественной. Тем не менее в Джайсалмере он целых пять дней прожил с двумя норвежками, одними и теми же. Удивительным было и то, что, как бы подпав под магию завороженной сказочной атмосферы этого пустынного караванного города, норвежки ложились спать с двух сторон от него, не допуская никаких отступлений от этого, ими самими же придуманного, ритуала. Но однажды утром, когда Митя только приоткрыл глаза, Лене, которая уже была на ногах, спросила его, как ему понравился Ладак и поднимался ли он на Сток-Кангри.
– Я там еще не был, – виновато сказал Митя, – но обязательно собираюсь.
Лене изумленно посмотрела на него:
– Ты не был в Ле?
– Нет.
– Тогда ты еще вообще ничего не видел, – поднимая голову над подушкой, вмешалась Марит.
Митя смотрел на луну, мерцающую на светлом, раннесумеречном небе над священным запретным озером Пангонг. В гаснущем свете вода обернулась к нему тусклым, почти гладким зеркалом, самой непрозрачностью вещи, обращенной и не обращенной к человеческой душе. Это было удивительное чувство. Он стоял на самом берегу. Недоступный, еще с детства намечтанный Тибет был впереди, по ту сторону многократно перекрытой и защищенной китайской границы, но, удивительным образом, Тибет, здесь называвшийся Ладаком, был и позади, с его бесчисленными ступами, полуразрушенными дворцами, высокими долинами со сложными каменными изгородями и окруженными снегом надоблачными перевалами. Прошло пять недель с тех пор, как Гималаи остались позади, но мысль об этом все равно оставалась для Мити волнующей, головокружительной и почти невероятной. А сейчас еще и наступили эти осенние высокие сумерки, наступили слишком быстро и слишком неподотчетно казавшейся себе столь сильной индивидуальной воле. Митя снова взглянул на луну, все еще бледную и все же такую несомненную, желтоватую, серебристую, неуловимую, но и неотступную; луна отражалась в постепенно становившемся все более отчетливым и контрастным пространстве озера. Неожиданно для себя он вспомнил ту выпуклую, горящую, влекущую и пугающую луну над Старым городом, в черном небе Иерусалима, много, как-то неожиданно много лет назад. «Странных лет, – подумал Митя. – А сейчас я по ту сторону Гималаев», – все еще с удивлением продолжил он.