– А как ты тогда на меня смотрел, когда в Ливан уходил? Я все помню. Никогда твой взгляд не забуду. У тебя даже обиды не было, что я остаюсь мешки сторожить и баб трахать. Потому что ты думаешь, что есть дорога для таких, как ты или как твоя Ханна бесценная, а есть для таких, как я. И эти дороги никогда и нигде не пересекутся и пересечься не могут. До сегодняшнего дня я для тебя вообще и не человек был толком. Так, насекомое.
Митя продолжал на него смотреть.
– И Инна твоя для тебя никто. Хоть ты на ней и женился. Мы для тебя холопы. Чернь из квартир с полированными стенками. И что бы мы ни делали, холопами для тебя и останемся. Думаешь, трахаться с ней было так интересно? Да она скоро в тираж выйдет. Я каждый раз боялся, что у меня не встанет.
– Тогда зачем?
– Потому что так ты нас запомнишь. Я ее сам уговаривал за тебя замуж. В койке валялись, и уговаривал. А она говорила, что только меня и любит. Что если бы я не был женат. Врала, конечно. Она на тебя глаз давно положила. Но это все ерунда. Главное – теперь мы для тебя больше не пустое место; теперь таких, как мы, ты всегда помнить будешь.
Митя встал и положил купюру под недопитую чашку кофе. Свет покачивался на стенках чашки. Он видел, как от ненависти у Гриши сводит скулы и подрагивают губы; Гриша даже чуть задыхался. Таким Митя его не помнил. Это было настоящим.
Снаружи горел яркий и почти что слепящий день. Митя шел по улице без тени и неожиданно вспомнил про студента Петю из Калинина. «Интересно, – подумал он, – а как бы он, Петя, то есть я, если бы я был он, поступил?» Переломал бы кости им обоим? Не предаваясь излишним пустым размышлениям? Или так же, как он сам, продолжал бы удивленно и растерянно обдумывать услышанное? Злился бы? Впал бы в депрессию? Обвинял бы других за подлость, превзошедшую обычные ожидания и опасения? Или себя за слепоту? Он попытался представить, как Петя («Теперь уже Петр Андреевич», – поправил себя Митя) идет по улице где-нибудь в Калинине («Точнее, в Твери», – снова поправил он себя), где Митя так никогда и не побывал, и раздумывает о том, что же именно ему следует сделать, чтобы не потерять лицо. Но почти в ту же секунду Митя понял, что никакого отношения к потере лица это не имеет; а все, что он смог себе представить, было удивительно похожим на него самого; он представлял себе Петю, растерянно и нелепо-театрально разводящего руками. Как-то неожиданно остро Митя ощутил, что и Петя, если за это время он, конечно, не стал бандитом, не смог бы ничего сделать, точнее не захотел бы, и не стал бы никому ломать ребра, а, как и сам Митя, просто продолжал бы идти по улице, вглядываясь в случайные лица и понимая, что уже не понимает, что же на самом деле за ними кроется. Митя не чувствовал даже гнева или обиды, просто горечь.
А вот развод прошел относительно легко. Прожили вместе они мало; своей квартиры у Мити не было; денег у него было значительно меньше, чем Инночка надеялась. Что-то из них ей все же присудили, но Митя расстался с деньгами без особых сожалений. С сожалением он расставался с иллюзиями; и на этот раз ему пришлось расстаться с изрядной их долей. На некоторое время он перестал общаться с кем бы то ни было. Изнурял себя работой; но и нашел своего рода утешение в развитии собственных идей. Днем занимался повседневной рутинной работой, собственно той, за которую ему платили зарплату, вечерами шел домой и снова садился за компьютер; временами просто оставался на работе, чтобы в тишине обдумать свои идеи. Да и идти ему было в целом не к кому. Новой женщины он не завел. Приятели куда-то попропадали. Даже Аря почти пропала. Поскольку речь шла о ее бывшей подруге, она считала себя частично виновной во всем произошедшем, и общаться с Митей ей было тяжело. Так что она предпочла взять паузу в общении, хотя и не прекратила общение полностью. Вдумчиво и старательно она не только строила отношения с мужем, но и всю свою новую семейную жизнь в целом; на этом этапе жизни бремя чужих неприятностей и переживаний было для нее излишним. Иногда Митя заходил к Асе, и они снова пили чай у нее на кухне. Нельзя сказать, что былой сердечности в разговорах с Асей уже не было, но теперь эта сердечность существовала волнами, вспыхивала и гасла, потом вспыхивала снова.